Страница 63 из 78
– С друзьями своими знакомит? – не удержался Огурцов.
– Саша... Ты мне кто? Муж? Или папа? Что ты хочешь от меня услышать?
«Я хочу услышать... Что я хочу услышать? Что я самый лучший из всех ее мужчин? Что она хотела бы жить со мной? Чушь. С Веркой так же было. Тоже – любовь до гроба. С первого взгляда... И что? Ничего. Поздно, Огурец. Проехали. Шел бы ты домой».
– Мы с тобой еще увидимся?
– Как хочешь.
– А ты как хочешь?
– Мне с тобой интересно. Ты, кстати, так и не рассказал, что ты сейчас делаешь.
– Я? Пишу новое произведение. Роман века.
– О чем же?
– Обо всем. О тебе, в частности.
– Обо мне? – Глаша села на постели. – Интересно. Ты же меня сегодня в первый раз увидел. Точнее, заметил. Что же ты обо мне можешь написать?
– Там есть девушка, очень на тебя похожая. И ее, представляешь, тоже зовут Глашей. Я как услышал твое имя, так и опух сразу. И внешне... Получается, что я все время о тебе думал, представляешь?
– Бывает, – покачав головой ответила Глаша. – Всякое бывает. Так что же там, в романе твоем?
– Там все... Знаешь, я ведь раньше детективы писал.
– Знаю. Читала кое-что.
– И как тебе?
– Нормально. Вполне. Даже занимательно.
– Вот... Занимательно. И деньги шли хорошие... Поднялся на этом деле. А потом так достало. Вот, решил написать книгу о Ленине.
– О ком?! Глаша хихикнула и повалилась на спину.
– О Ленине. Только не так, как все совки писали. А так, что там и мы фигурируем...
– «Мы» – это кто?
– Мы. Мои друзья, все, короче говоря, кого я знаю. Или знал. Книга о времени. Время – оно относительно... Для меня многие из тех, кого уже нет, они более реальны, чем те, кто рядом ходит... Вот об этом. Но мне сейчас, честно говоря, лень в теорию вдаваться.
– Конечно, – сказала Глаша. – Лень. А мне на работу вечером сегодня – мне не лень. Нереальный ты, Саша. Все вы...
– Кто это – «вы»?
– А вот как ты сказал – ты и твои друзья. Нереальные – у вас мир отдельный, свой, который с реальным миром почти не пересекается. Вы в нем и живете, ничего не замечаете из того, что рядом с вами происходит. Я же в этом клубе много кого видела. И писателей, и артистов, и музыкантов... Совершенно параллельное существование. Мне с вами скучно бы было. Я бы ни с кем из вас жить не смогла.
– Да почему же – нереальный? Что ты знаешь-то обо всем этом? Это самая настоящая реальность и есть. Там такие люди, в шоу-бизнесе... Такие бабки крутятся... Там людей могут замочить в два счета. Или – звездой сделать в неделю. Я столько историй могу рассказать, ты с ума сойдешь. И все они реальны. По-настоящему. Ты меня удивляешь, Глаша. Надо же такое сказать – «нереальный». Хм...
Огурцов вдруг понял, что вся его сегодняшняя злость была вызвана той самой мыслью, которую неожиданно озвучила официантка из клуба «Зомби» по имени Глаша. Он не мог, не хотел себе признаться в том, что последнее время подсознательно ощущал то, о чем сейчас услышал от девушки, с которой провел ночь, – ощущал полную нереальность собственного существования.
– Мне тоже лень в теорию вдаваться, как и тебе, Сашенька. Но я – реальный человек. Это вы умеете деньги из воздуха делать, а я – нет. Я своим горбом зарабатываю себе на хлеб и сыну своему... А вы – нет. Я ничего плохого сказать не хочу... Писатели должны писать, певцы – петь... Только у вас все не так. Вы словно фантомы. Словно призраки какие-то. И чувства ваши – на девяносто процентов выдумка. Вы заигрались, ушли в свою тусовку, заперлись в ней. А вне тусовки вы беспомощны, даже не как дети, а как... Как... Чуть что – спиваетесь, в наркоту падаете, еще что-нибудь с вами происходит. Мужики вроде взрослые, сильные, а истеричные, как бабы.
Слава вам нужна. Слава, популярность, внимание... Ты вот про Мишу спрашивал. Миша – он сильный мужик. За это я его и люблю по-своему. На него опереться можно. А на кого из вас можно опереться? Вот ты бы на его месте – истерику мне бы закатил, стал бы с балкона бросаться, самоубийство разыгрывать – как же, его девушка трахается с кем-то там...
– Так ты его девушка?
– Вот видишь, тебя уже зацепило. Уже глазки расширились. Могла бы тебе и не говорить... Нет, Саша, я не его девушка. Мы с ним просто дружим. Потому что я – тоже сильная. А он силу уважает. И тебя сильным считает. Хотя... Он в людях очень хорошо разбирается. Может быть, уже и не считает.
– Ты меня не знаешь совсем, – сказал Огурцов. – Почему ты думаешь, что я – истеричный слабак?
– Не знаю... Может быть, я и ошибаюсь. Только я повторяю – навидалась я вашего брата на своем веку.
– Спиваемся мы, значит... Зато весь остальной народ не спивается, – ехидно заметил Огурцов, чтобы только что-нибудь сказать..
– Ладно, Саша... Давай не будем об этом. Иди ко мне.
«Провокаторша, – подумал Огурцов, залезая под одеяло и целуя Глашины губы. – Настоящая провокаторша».
– Так мы увидимся еще? – успел спросить он перед тем, как снова погрузиться в неистовую нирвану. – Глаша? Увидимся?
– Ты мне роман свой принеси почитать, ладно? Вот этот. Который про Ленина.
– Конечно. Только он еще не написан.
– А когда...
– Вот я его в данный момент и заканчиваю, – сказал Огурцов. – Вот сейчас... Сейчас...
Глава шестая
ПРЕЗЕНТАЦИЯ
Самая большая трагедия моей жизни – это смерть Анны Карениной.
– Вставайте, приехали.
Огурцов открыл глаза. Он лежал на аккуратно застеленной полке, на хрустящем от крахмала белье. На столике перед ним стояли три нераскупоренные бутылки коньяка, две картонные пачки с дорогим соком, на блюдечке – горка ломтиков копченой колбасы, на другом блюдечке угнездился крепенький пупырчатый лимон с синим лейблом на крутом бочке. Огурцов пошевелился, поднял голову и увидел, что он лежит на неразобранной постели не только в костюме и пальто, но и в ботинках. Вот так нынче ездят в Москву известные писатели.
– Очухался? – приветливо спросил его неизвестный мужчина.
– Если проснулся в ботинках, значит вечер удался, – вяло пошутил Огурцов.
Неизвестный мужчина хохотнул.
– Да уж, у тебя-то – точно. Я, признаться, завидую. Сам-то я на подшивке... Ну, ладно, сосед, удачи тебе.
В принципе, Огурцов мог бы вспомнить, кто этот добрый человек, но вспоминать было лень. Дверь купе щелкнула задвижкой, и неизвестный сосед навсегда исчез из жизни видного писателя Огурцова.
Он посмотрел в окно. По перрону шли люди с отвратительно озабоченными или, что еще хуже, с тошнотворно-радостными лицами. Некоторые же были просто омерзительно беззаботны. Огурцов открыл бутылку, сделал большой глоток из горлышка, вздрогнул от ужаса перед наступающим днем, потянулся к колбасе и, поняв, что не хочет ее, взял лимон и отгрыз от него приличный кусок.
Сумка валялась под столиком. Огурцов сунул в нее две непочатые бутылки, взял в руку начатую и вальяжно вышел из купе.
– Всего доброго, – стараясь улыбнуться, сказал он чудовищно некрасивой женщине в убогой форме железнодорожницы. Та не ответила, но состроила такую гримасу, словно собиралась смачно плюнуть себе под ноги.
«Ни одного приятного лица, – думал Огурцов, уверенно шагая по перрону. – Одни уроды. Хоть вот на этого грузчика посмотреть... Квазимодо... И погода мерзейшая. И вокзал – гадость одна, архитектора расстрелял бы... Асфальт замусорен. Лотки книжные с дерьмом всяким...»
Он остановился у одного из лотков, за которым стоял продавец со взглядом удава.
«Это что такое? – подумал Огурцов, глядя на сверкающую целлофанированную обложку с изображением четвертованного брюнета, судя по виду – иностранца. – Что за чушь?»
– Дайте эту, – неожиданно для себя сказал он продавцу-удаву, ежась не то от мелкого холодного дождика, не то от похмелья.
– «Швейцарский излом»? – спросил продавец. Огурцов внимательно посмотрел на него и понял, что перед ним стоит не продавец, а продавщица.