Магам можно все

Вполне возможно, что я заведу толстую тетрадь, куда стану записывать жалобы многочисленных визитеров. А потом, когда тетрадь заполнится – устрою обход обличенных ими злодеев, чтобы своими глазами убедиться в справедливости обвинений. Я буду появляться перед подсудимыми в черном плаще до пят, клубной шляпе, надвинутой на брови, и с глиняным уродцем в руках; к тому времени молва разнесет по городам и весям правду и небылицы о моем «одноразовом муляже». При виде меня злодеи будут падать в обморок, валиться на колени, в крайнем случае просто бледнеть как полотно. И, разложив перед собой свою толстую тетрадь, я буду укоризненно смотреть им в глаза. Иногда сверяться с записями – и смотреть снова. И чувствовать, как щекочет в горле всевластие.

А потом это все закончится. Я вернусь домой – и единственным моим развлечением останется истребление кур. Я стану оборачиваться хорьком так часто, что на любое другое занятие у меня уже не хватит сил. Дом придет в запустение, огород перестанет родить, и тогда я…

Мое ночное зрение болезненно съежилось, потому что за углом обнаружился одинокий фонарь. Свет его падал на полукруглую вывеску – «Отважный суслик». Вероятно, моим ногам надоела затянувшаяся прогулка, и они вывели меня к месту ночлега – совершенно самостоятельно, не посоветовавшись с рассудком.

Я безошибочно узнал окна своего номера – с крайнего правого еще свисал истончившийся обрывок защитного флера. На пороге гостиницы сидел, прислонившись к стене, незнакомый молодой человек. Неподвижные глаза его смотрели прямо перед собой; весь он был похож на небольшую статую, впечатление разрушали только пальцы, вертящие, теребящие, поглаживающие какой-то мелкий предмет на цепочке. Не требовалось большого ума, чтобы угадать в незнакомце одного из моих визитеров, не самого удачливого, но, вероятно, очень упрямого.

Я был готов замылить глаза незваному гостю и войти в гостиницу незамеченным – когда увидел, что именно он вертит в руках.

– Нет, она в полном сознании. Она прекрасно понимает, что с ней что-то случилось. Какая-то потеря… Она помнит, как ее захватили. И куда привезли – замок со рвом и укреплениями, с цепным драконом на мосту. И некто – она не помнит его лица – что-то делал с ней. Потом в ее памяти случился провал. Она очнулась на перекрестке, в сотне шагов от нашего дома. И на шее у нее было вот это.

«Вот это» было кулоном. Массивным, по размеру почти таким же, как у старика Ятера. Не яшмовым, а сердоликовым, изжелта-розовым. И вместо скалящейся морды с камня смотрели только глаза – напряженные, чуть навыкате. Один чуть выше, другой чуть ниже. Нечеловеческие глаза; когда-то я видел в зверинце несчастную старую обезьяну – помнится, она смотрела очень похоже.

Кулон лежал теперь на пустом столе; мне не надо было присматриваться, чтобы уловить плотное облачко чужой силы, заключающее в себе розоватый камень.

– Сердолик не поддается подобной обработке, – скучным голосом сказал молодой человек; я продолжал считать ночного гостя молодым, несмотря на то что под шляпой у него обнаружилась изрядная лысина. – Я ювелир. Я знаю.

– Вы правы, это магическая вещь, – согласился я осторожно.

Я все теперь старался делать очень осторожно. С того самого момента, как я разглядел кулон в руках ночного гостя, внутри меня не утихало зудящее предчувствие большой удачи; наверное, подобная горячая щекотка мучает нос собаки, только что взявшей след.

– Эта вещь, – мой собеседник брезгливо опустил уголки губ, – есть величайшая улика. Дорожка к преступнику, рядом с которым все лесные душегубы окажутся просто детьми… И поскольку традиционное правосудие…

– Я понял, – возможно, я оборвал его не слишком вежливо, однако песня, которую он собирался завести, была мною выслушана уже без малого тридцать раз. – Я прекрасно понял. Вы считаете, что нашли лучшее применение для Кары; однако ваша жена возвратилась домой живой и относительно здоровой, в то время как многие, просившие вчера моего заступничества, потеряли своих близких. Речь идет о человеческих жертвах, в то время как ваша жена…

– Ее изувечили! – выкрикнул он шепотом. – Ее использовали для… вероятно, ритуала, вы в этом лучше разбираетесь, ведь вы маг, а не я!..

– Но ведь она в здравом рассудке, – сказал я примиряюще. – Даже если ее изнасиловали – она не помнит об этом, и…

Он глянул на меня так, будто это я только что на его глазах надругался над его женой.

– Ритуалы бывают разные, – сказал я извиняющимся тоном. – Но, возможно, ее вовсе…

– Ее не… не… насиловали, – сказал он, и я решил не перечить.

– Вот видите, – кивнул я. – И внешне она не…

– Не изменилась, – он помедлил, потом губы его сложились в подобие улыбки. – Смотрите.

Извлек из-под рубашки медальон, бережно открыл, поднес к моим глазам – насколько хватило цепочки. Миниатюра изображала женщину не то чтобы красивую, но, без сомнения, привлекательную. Лет двадцати.

– Да, внешне она не изменилась… Но изменилась изнутри.

– Каким образом?

Некоторое время он смотрел на меня, не решаясь сказать.

– Ну же?

– Поглупела, – сказал он шепотом. Я крепко сжал губы – не улыбнуться бы. Только не улыбнуться, последствия могут быть неисправимы.

– Да! – сказал он с вызовом. – Она сделалась веселее, чаще поет… Чаще бывает в хорошем настроении. Несмотря на то, что ей пришлось пережить. Я знаю, что вы сейчас подумали… скажите, не стесняйтесь! Скажите, ну?!

– Я подумал, что это не так уж плохо, – честно признался я.

Мой гость горестно покачал головой:

– Да… не вы первый. А я люблю ее! Любил… ту, прежнюю.

Снова зависло молчание. Я смотрел на кулон; яшмовая рожа, когда-то украшавшая грудь папаши Ятера, приходилась этому сердолику родной сестричкой.

На ловца сова летит.

– Кстати, – я поводил ладонью над зловещим сердоликом. – Как долго отсутствовала ваша жена?

– Неделю, – сумрачно отозвался ювелир.

– Всего лишь неделю?!

Он посмотрел на меня почти с ненавистью:

– Всего лишь? Я успел сто раз умереть. Облысел…