Страница 37 из 57
– Мало! – коротко охарактеризовал Коля свое состояние.
– Да, мало! – согласился Борис, внимательно прислушиваясь к своему желудку.
– Поедем в Кавалерово? – предложил я. – Тем более тут нам больше делать нечего.
– Поедем! – согласился Коля. – Что-то мне расхотелось сидеть здесь до конца Шуриного спектакля. Как бы нас в его финале не вынесли ногами вперед!
– Оставайтесь! – услышали мы от двери участливо-просящий голос только что появившегося главного режиссера Шилинской шахты. – Самое интересное в конце будет... Не пожалеете!
– Ну, ну... – скептически покачал головой Борис. – Массовое захоронение публики под торжественный рев бульдозера?
– Всяко может быть... Все под богом ходим... – потупив взор, пробормотал в ответ Шура. Но тут же вскинул глаза и, смущенно улыбаясь сказал:
– А у меня выпивка есть! На всякий непредвиденный случай заначенная...
– Сразу бы с этого начинал! – бросил Коля, стараясь выглядеть недовольным. – Тащи ее сюда!
Шура попросил меня помочь и мы вместе с ним ушли в кладовую.
– А правда, что Черный тещу зарезал и потому сюда в тайгу закатился? – спросил Николай Бориса, как только Чернов с Шурой вышли из кают-компании. – Я не верил, пока Ольгиных угроз не услышал.
– Чепуха! – ухмыльнулся Борис. – Это он ей, да, видимо, и тебе, лапшу на уши навешал. Как говорится, желаемое за действительное выдавал. Жива-здорова его теща... Черный – это вообще что-то... Дури в нем – навалом... Представляешь, когда он из своего института в базарные сторожа ушел, то, самоутверждения ради, роман накатал о своих невероятных приключениях в Иране и Таджикистане. Уписаться можно – "Смерть за Гиссарским хребтом" назвал. И в этой писанине своей описал, как жена его вытурила. И самое смешное, что через полтора года все так и случилось. Дословно, как говорится. Предугадал он это или запрограммировал свою женушку – не знаю... А она, Веруня... Я как ее на свадьбе увидел, сразу раскусил... Кошачье сердце, Львица, рожденная в год Собаки... Кстати, Черный не знает, что она еще до развода в одного своего студента влюбилась, художника-любителя, а он оказался пассивным гомиком. Юрка Плотников, хихикая, мне об этом по секрету рассказал. Года два она его перевоспитать пыталась, но напрасно: сколько пидара не корми, он на жопу смотрит...
– Да... Бог не фраер, он все видит, – усмехнулся Баламут, почему-то вспомнив религиозного проповедника, ошивавшегося вокруг его жены. – А как Черный в Приморье очутился?
– В тайгу он уехал, потому как дочка его болела долго и в психушку чуть не угодила...
– Как так?
– Да эта человечина, теща его, не хотела, чтобы Черный с дочкой виделся и всякие гадости ей про него говорила. Вот крыша у Полины и поехала – они ведь с Черным не разлей вода были... А эта змея рада – наняла психиатра и тот напел Черному, что ради дочери он должен забыть ее. А жить в одном городе с дочкой и не видеть ее он не смог... Вот и умотал в тайгу от себя подальше...
Мы вернулись с Шурой через десять минут с картонным ящиком. Коля бросился к нему и начал его распаковывать.
– Смородиновый ликер... Двадцать восемь оборотов... И столько же сахара, – вынув одну бутылку, разочарованно протянул он. – Хотя двенадцать бутылок...
Лишь только мы разлили пахучий ликер в хрустальные стаканы, принесенные Инессой, в проеме двери появилась Ольга. Она была столь обольстительна в длинном обтягивающем черном платье и черных лодочках на высоких каблучках, что все мы замолчали и, затаив дыхание, уставились на девушку. Насладившись произведенным эффектом, Ольга неторопливо направилась к столу. И тогда выяснилось, что у платья сбоку имеется длинный вырез, при ходьбе обнажающий неимоверно изящную, стройную ножку.
– Конец тебе, Черный... – прошептал Бельмондо, сидевший рядом со мной. – Завидую...
– Похоже, да... "Красавица – это миг, подрубающий вечность..." – говорят японцы... – пробормотал я, не сводя зачарованных глаз с выреза в котором вот-вот должна была появится сразившая меня наповал точеная ножка. – Вот змеюка!
Ольга подошла ко мне, легким движением руки сбросила мою ногу на пол (по понятным причинам я сидел, заложив ногу на ногу) и устроилась у меня на коленях. Ее мягкая, горячая попка пришлась ко двору и его обрадованный хозяин немедленно полез из кожи вон. Игриво поерзав, Ольга привела его в твердокаменное состояние и, затем нежно поцеловав меня в губы, зашептала на ухо:
– Останемся на недельку? Не пожалеешь... – и когда я тяжелым вздохом дал ей понять, что нахожусь в полной ее власти, перепорхнула на соседний стул...
К счастью, в это время Инесса водрузила на стол два блюда с запеченными молочными поросятами. Если бы не они, я бы немедленно утащил Ольгу куда-нибудь в уединенное место... Но поросята своими поджаристыми бочками смогли укротить мой пыл и, немного успокоившись, я начал в поисках ножа шарить глазами по столу... Найдя нож, поднял глаза на Ольгу и, увидев ее откровенный полуоткрытый ротик, ее желающие прикосновений губы, забыл о поросятах...
...Я до сих пор чувствую Олины губы... Мягкие, эластичные, трепетные, в момент поцелуя они заставляли помнить только о себе... В живом своем танце они играли прикосновениями, обнимали и ласкали... Они согревали проникновенным теплом, они не обещали – они отдавали все...
О, господи, как мы напились! На этот раз пили все – Шура со своими соратниками, включая Инессу, и Ирина Ивановна... Именно последняя сподвигла уже не вязавшую лыка Ольгу танцевать кан-кан на столе. В разгар веселья пришел Смоктуновский, самовольно оставивший свой пост у клоповника с Худосоковым. Минут пять он стоял в проеме двери с разинутым ртом, наблюдая за скачущими на столе девушками. Увидев его, Ольга спорхнула со стола, подскочила к нему и повела к нам. Ничего не понимающий Иннокентий попытался вырваться, но Ирина Ивановна, схватив его подмышками, втащила на стол, обняла и крепко поцеловала в губы. Когда поцелуй закончился, рядом с ними уже стояла Ольга с искрящимся бокалом смородинового ликера. Вдвоем с раскрасневшейся Ириной Ивановной они влили напиток в горло поэта будущих лет и, когда тот откашлялся, взяли его под руки и продолжили танец уже втроем...
Выпив еще по фужеру, мы начали танцевать вокруг стола летку-енку, закончившуюся принципом домино, после исполнения которого мы все по двое по трое расползлись по углам комнаты. Пьяненького Шуру кто-то нарядил в лапти, снятые с "деревенской" стены; он ходил в них с пустым бокалом от группы к группе и, пошатываясь и пьяно улыбаясь, всем говорил:
– Я вас отблагодарю... Всех отблагодарю... Вы будете счастливы, очень счастливы...
Когда он с этими словами приблизился ко мне и подсел рядом, я, криво улыбаясь, спросил его:
– Шур, а Шур, Елкин-то чего опять не выкинет? Похоже, не такой он уж тебе преданный...
– Почему не преданный?
– Ящик с Ольгой упер...
– А... Дык... это я его попросил... девушке помочь...
– Как помочь???
– Он сразу мне доложил, что девица клинья под него подбивает... Ну я, хохмы ради, и попросил ей помочь...
– Так ты знал, что в ящике мусор?
– Нет, не знал... Откуда?
– Так, значит, мы корячились, корячились, а ты взял и отдал ящик Ольге...
– Так все же хорошо кончилось...
– Ну, ну... Хорошо... Кирпичами и опилками... Ой, Шура, отойди лучше от меня... Щас разойдусь, как это море на картине Айвазовского и утопнешь ты в моем море гнева...
Шура, виновато улыбаясь, пожал плечами, встал и опять начал ходить по кают-компании со словами: "Я вас отблагодарю... Всех отблагодарю..."
В конце концов, Ольга посадила его рядом с собой (на полу, прямо под румпелем "морской" стены) и, моментально посерьезнев, начала о чем-то спрашивать. Мы с Борисом наблюдали за ними вполглаза из другого угла кают-компании.
– Не такая уж она пьяная... – сказал мне Бельмондо, пытаясь сфокусировать глаза, на разрезе Ольгиного платья. – До постели дотянет... А ты дотянешь или подстраховать?