Страница 76 из 77
– Я запрещаю тебе говорить подобные вещи!
Виктория прижала руку к сердцу. Оно билось с такой силой и быстротой, что она не могла дышать.
– Алиса, я запрещаю тебе повторять глупое мнение человека, который совершенно не разбирается в медицине!
– Мама! – Голос у Алисы дрожал. – Мама, он хороший врач и очень ответственный человек, я ему верю. Он сказал, что у папы брюшной тиф и что теперь он не выздоровеет!
– Он – лжец!
Глаза Виктории горели от ярости, но в них читался страх. Она была похожа на загнанную в угол львицу, которая старалась привести себя в ярость, чтобы унять ощущение невыносимого ужаса.
– Как ты смеешь стоять здесь и говорить о твоем отце подобным образом? Как ты посмела сказать, что ему не станет лучше? Ты – самая бессердечная и невыносимая дочь в мире! Мне всегда казалось, – продолжала королева, – что у тебя есть здравый смысл, Алиса. Теперь я вижу, что ты просто сплетница и трусишка. Я не стану волноваться из-за того, что ты мне сказала. Что касается доктора Ватсона, я не стала с ним встречаться вчера и не собираюсь видеть его сегодня. Я не верю поставленному им диагнозу. Ни один джентльмен не прислал бы тебя ко мне, чтобы ты мне сказала эти слова.
– Мама, я тебя умоляю, – принцесса рыдала, говоря эти слова, – я тебя умоляю прислушаться. Я боюсь того, что станет с тобой, когда папа нас покинет. И не говори мне, что я – бессердечная. Ты знаешь, как сильно я люблю папу…
– Любишь? – Голос ее матери был хриплым от слез. – Что значит твоя любовь по сравнению с моей любовью? Убирайся из комнаты!
Алиса повиновалась матери. Виктория подождала, стоя спиной к дочери, пока за той не закрылась дверь. Какой-то момент она стояла не двигаясь и не замечая, что ее щеки мокры от слез.
«Он сказал, что у папы брюшной тиф и что он не поправится!»
Она зажала уши руками, чтобы не слышать эти слова, которые крутились в ее сознании. Брюшной тиф. Сначала у Альберта была высокая температура и он постоянно жаловался на головную боль и лихорадку… И на боли в конечностях. Она вспомнила любимый голос, такой спокойный даже в моменты жуткой боли, когда он просил, чтобы Кларк дал ему какое-нибудь болеутоляющее.
Наконец королева сдвинулась с места, схватившись рукой за кресло, как будто в комнате воцарилась темнота. Когда она села в кресло, то сразу постарела и выглядела потерянной.
«Он не выздоровеет, ему не станет лучше!»
Ей представилось измученное бледное лицо Альберта, смотревшего на нее рассеянным взглядом. Этот взгляд появился у него в последние дни. Он был добрым, но отстраненным. Сейчас, когда Виктория была одна в комнате, она вдруг поняла значение этого взгляда.
Альберт не верил, что ему станет лучше. Каждый раз, когда он пожимал ей руку или шептал милые слова на немецком языке, он прощался с ней, но она в своей уверенности на хороший исход отказывалась понимать это. Он лежал там, ее дражайший супруг, свет ее очей, и спокойно готовился к встрече со смертью. И посторонние люди вроде Алисы или доктора Ватсона понимали это, а она – нет! Знал ли об этом Кларк! Наверно, знал, но его доброта не позволила ему сказать ей это.
Виктория вытащила платок и утерла потоки слез. Раньше она никогда не рыдала так беззвучно. На секунду она увидела перед собой мать. Она лежала на смертном ложе, со сложенными на груди восковыми руками. Вдруг знакомые черты исчезли, и это было уже лицо чужого человека…
Когда картина начала превращаться в лицо Альберта, в комнате наступила спасительная темнота. Остатками воли, сверхъестественной в своей силе даже в этот момент, она отогнала от себя картину и упала в обморок.
– Альберт.
Она прошептала это имя как заклинание. Душевная боль была столь ужасной, что превратилась в боль физическую. Альберт лежал там, страдающий и терпеливый, и чувствовал приближение смерти. Он был настолько слабым и измотанным болезнью, а у нее хватало сил и жизни на двоих, и она не могла поделиться с ним этим даром.
Где ее власть и величие, в отчаянии воскликнула она, если они не смогут помешать их расставанию? Он не может покинуть ее! Он не должен умирать. Бог не станет ее так наказывать…
Виктория поднялась с кресла и встала на колени. Она молила силу, гораздо большую, чем ее собственная, не отнимать у нее Альберта. И впервые за более чем двадцать лет она почувствовала момент истинного смирения.
Когда Виктория поднялась с колен, она немного успокоилась. Бог услышит ее молитву. Бог знает, как много значит для нее Альберт. Он знает, что она вела праведную жизнь. Наказывают только грешников. Бог не будет к ней суровым. Пусть говорят все что угодно, но она будет надеяться. Часы на камине пробили одиннадцать. Сейчас Альберт должен позавтракать, и она обещала прийти и почитать ему. Виктория подошла к зеркалу, укрепленному низко на стене, чтобы она могла видеть себя в полный рост. Она поправила одежду и еще раз вытерла глаза.
Он не должен видеть, что она плакала.
Когда муж поправится и они уедут в Балморал, как и планировала Виктория, она расскажет ему, как, преклонив колени, молилась в кабинете и умоляла Бога спасти его жизнь.
Книга с закладкой лежала около его постели, но Виктория не читала ему в тот день. Небеса были темны, но вся его комната была залита светом. Были зажжены все лампы и свечи, и Альберта высоко подняли, подперев подушками. Когда она приблизилась к нему, то увидела, что он приглаживает волосы, как бы готовясь к дальнему путешествию. Когда он поднял к ней лицо, оно было распухшим и посиневшим. Он ее не узнал. Виктория ничего не сказала. Она увидела в углу леди Литтлтон и двух сестер, которые ухаживали за принцем днем и ночью, и еще нескольких людей. Алиса была в комнате, она тихо плакала. Виктория подозвала ее.
– Пошлите кого-нибудь в Кембридж, – медленно сказала ей мать. – Твой брат должен немедленно приехать, если он желает застать отца живым.
Для королевы принесли кресло, и она села рядом с постелью и взяла руку Альберта.
Уже стемнело, когда Виктория наконец согласилась пойти в свою комнату и отдохнуть. Весь этот бесконечный день она сидела рядом с Альбертом и гладила его холодные руки. Когда он узнавал ее, она шептала ему что-то по-немецки так тихо, что никто не мог разобрать, о чем она ему говорила. Время остановилось и казалось, с тех пор, когда они поженились, прошло всего несколько часов. Их не отвлекало даже появление их детей. Они пришли, их сыновья и дочери, во главе с Берти. Он, опустив голову, плакал, а затем коснулся руки отца и прошептал ему несколько слов. Потом они ушли и оставили родителей одних. Отдельно от детей, как было всегда.
Был момент, когда Альберт приподнялся, спросил о Вики и снова упал на подушки. Вики в Пруссии – он никогда ее больше не увидит. Он любил Вики, но на то была Божья воля, что он умрет без нее. Он покинет Англию так, как и жил в ней, – один, и только Виктория будет с ним рядом. Он чувствовал силу любви Виктории. Она требовала, чтобы он продолжал жить. Силы вливались к нему через ее прикосновение. Любовь была в ее глазах и голосе. Она боролась со смертью вместо него. Только ради Виктории он бы желал, чтобы у него оставалась воля к жизни, но ее не было.
В первый и единственный раз за их долгую совместную жизнь между ними существовало полное понимание. Виктория осознавала, что он чувствует и о чем думает, и разделяла с ним эти мысли и чувства. Телепатия любви пришла к ней на пороге их расставания. Виктория держала его слабеющую руку и только теперь, когда жизнь покидала его, до конца поняла его чувство разочарования неудавшейся жизнью. А ведь он так хотел все делать хорошо, чтобы его ценил и даже любил народ, который отвергал его до самого конца. Он израсходовал душевные силы на эти попытки, и в последние часы жизни приветствовал смерть, понимая, что потерпел фиаско.
Виктория не только знала это, но и чувствовала все с новой симпатией. Она почти переродилась сама, и была уже не той старой и агрессивной Викторией, не понимавшей, что же так огорчало его и доставляло душевную боль.