Страница 77 из 261
– Да, мама.
– Хорошо, сын. Гон, что ты там стоишь? Подойди, поздравь мальчика. Он поклялся отомстить Такэдзо и Оцу. – Добившись своего, Осуги с видимым усилием поднялась. – Ох-хо-хо! Как болит! – закряхтела она.
– Что с тобой? – спросил дядюшка Гон.
– Земля холодная, живот и поясницу ломит.
– Худо. Снова геморрой прихватил.
– Я понесу тебя на спине, мама, – предложил Матахати в порыве сыновней нежности.
– Понесешь? Как хорошо!
Осуги прослезилась от умиления, устраиваясь на спине Матахати.
– Смотри, Гон! Сын понесет меня!
Матахати тоже растрогался, почувствовав, как слезы матери падают ему на шею.
– Где вы остановились, дядюшка Гон? – спросил он.
– Пока нигде, но нам подойдет любой постоялый двор.
– Ладно.
Осуги слегка раскачивалась в такт шагам Матахати.
– Какая ты легкая, мама! Как пушинка. Куда легче камней.
Молодой красавец
Солнечный остров Авадзи скрылся в зимней полуденной дымке. Большой парус хлопал на ветру, заглушая шум волн. Корабль, несколько раз в месяц ходивший между Осакой и провинцией Ава на острове Сикоку, пересекал Внутреннее море, направляясь в Осаку. Груз состоял в основном из бумаги и краски индиго, но запах выдавал, что на нем немало контрабандного табака, запрещенного правительством Токугавы. Не разрешалось курить, жевать и нюхать табак. На корабле были и пассажиры – купцы, возвращавшиеся в Осаку или ехавшие туда на предновогодние ярмарки.
– Как дела? Кучу денег, верно, выручил?
– Какие деньги! Твердят, что в Сакаи бойкая торговля, но по себе я что-то не заметил.
– Я слышал, там нужны ремесленники, особенно оружейники.
В другой кучке говорили о том же.
– Я сам поставляю амуницию – древки для знамен, латы и прочее. Прибытку гораздо меньше, чем раньше.
– Не может быть!
– Сущая правда. Самураи, похоже, учатся считать.
– Ха-ха!
– Раньше было раздолье – мародеры приносят тебе добычу, ты починишь и подкрасишь амуницию и продаешь военным. После очередной битвы товар целиком возвращается снова, подправишь и еще раз сбываешь.
Один из пассажиров с восторгом описывал заморские страны, устремляя взор к горизонту.
– Дома денег не наживешь. Хочешь получить настоящий барыш, надо действовать, как Ная Сукэдзаэмон или Тяя Сэдзиро, зарабатывающие на заморской торговле. Опасное дело, но если повезет, риск окупается с лихвой.
– Мы сетуем на неважные дела, а, по мнению самураев, торговцы процветают. Большинство военных не знают вкус хорошей еды. Мы судачим о роскоши, в которой живут даймё, но рано или поздно им приходится облачаться в кожу и железо, идти на войну и отправляться на тот свет. Мне их жалко. Они так хлопочут о чести и воинском кодексе, что не могут спокойно насладиться жизнью.
– И то верно. Мы жалуемся на плохие времена, но, по правде говоря, сегодня только купец и счастлив.
– Хотя бы живем в свое удовольствие.
– Одна забота – время от времени выказывать почтение самураям, но деньги возмещают наши поклоны.
– Коли явился в этот мир, воспользуйся его благами!
– Я об этом и толкую. Порой подмывает спросить самурая, какая радость в его жизни.
Собеседники сидели на заморском шерстяном ковре, свидетельствовавшем, что они самые богатые среди пассажиров. После смерти Хидэёси предметы роскоши периода Момоямы перешли по большей части в руки купцов, а не самураев. Зажиточные горожане обзавелись дорогой, изысканной столовой утварью и добротными дорожными принадлежностями. Мелкий торговец, как правило, жил лучше самурая с годовым жалованьем в тысячу коку риса, что по меркам самураев считалось пределом мечтаний.
– В пути изнываешь от безделья.
– Может, в карты сыграем, чтобы время скоротать?
– Давайте!
Место игры занавесили, служанки и прихлебатели принесли сакэ, и купцы начали играть в умсуммо – игру, недавно привезенную португальцами. Ставки делали умопомрачительные. Золота на столике было столько, что оно спасло бы от голода целые деревни. Игроки небрежно передвигали кучки монет, словно морскую гальку.
Среди пассажиров были и те, кто, по определению купцов, ничего не имели от жизни: бродячий монах, несколько ронинов, конфуцианский ученый, профессиональные воины. Посмотрев начало игры, они сели около своего багажа и с осуждающим видом отвернулись к морю.
Молодой человек держал на коленях что-то живое и пушистое, приговаривая время от времени: «Сиди смирно!»
– Прекрасная обезьянка, – проговорил один из пассажиров. – Ученая?
– Да.
– Давно она у вас?
– Недавно нашел ее в горах на границе провинций Тоса и Ава.
– Так вы ее сами поймали?
– Еле унес ноги, спасаясь от старых обезьян.
Беседуя, молодой человек выискивал блох у обезьянки. Будь молодой человек и без нее, он непременно привлек бы внимание своей наружностью. Одет он был броско – кимоно и красное хаори были необычными. Волосы на лбу не выбриты, а пучок на затылке завязан яркой пурпурной лентой. Судя по одежде, он еще не принял обряда посвящения в мужчины, но в теперешние времена невозможно определить возраст человека по его внешнему виду.
С возвышением Хидэёси стали носить яркую одежду. Случалось, что двадцатипятилетний мужчина был одет, как пятнадцатилетний мальчик с невыбритым лбом.
Блестящие глаза, упругая кожа, красные губы – все в молодом человеке дышало молодостью. Несмотря на юный возраст, он был крепкого сложения, а в густых бровях и уголках глаз уже залегла суровость мужчины.
– Не верещи! – нетерпеливо произнес молодой человек, давая обезьянке подзатыльник. Он выбирал блох с мальчишеским самозабвением.
Трудно было определить его сословную принадлежность. На ногах обычные для путников соломенные сандалии и кожаные носки, так что одежда не давала разгадки. Он непринужденно чувствовал себя среди странствующих монахов, кукольников, потрепанных самураев, немытых крестьян. Он мог сойти за ронина, если бы не намек на более высокое положение – его оружие, висевшее за спиной на кожаном ремешке. Это был боевой меч – длинный, прямой, сделанный прекрасным мастером. Каждый, кто говорил с молодым человеком, обращал внимание на великолепное оружие.
Стоявший в стороне Гион Тодзи изумился красоте меча. Подумав, что даже в Киото такой меч большая редкость, Тодзи заинтересовался его владельцем.
Тодзи томился от скуки и раздражения. Его двухнедельное путешествие оказалось хлопотным, утомительным и бесплодным. Он хотел поскорее увидеть близких ему людей. «Интересно, успеет ли посыльный, – размышлял он. – Не опоздает, так она обязательно встретит меня на пристани в Осаке». Пытаясь развеять тоску, Тодзи вызывал в воображении образ Око.
В путь его погнало шаткое положение дома Ёсиоки, вызванное непомерными тратами Сэйдзюро. Семья перестала быть богатой. Дом на улице Сидзё заложили, и кредиторы в любую минуту могли его отобрать. Выплаты по счетам, скопившимся к концу года, довели семейство до краха. Распродав все имущество, Ёсиоки не собрали бы достаточно средств, необходимых на покрытие всех долгов.
Сэйдзюро только беспомощно восклицал: – Как же могло такое случиться?
Тодзи, потворствовавший похождениям молодого учителя, чувствовал долю ответственности за несчастье, поэтому вызвался уладить денежный вопрос.
Поломав голову, Тодзи решил, что надо построить новую просторную школу на пустыре рядом с Нисинотоин, где обучалось бы множество учеников. Сейчас не время для работы с одним учеником, рассуждал он. Самые разные люди желали овладеть боевым искусством, даймё остро нуждались в тренированных воинах, поэтому такая школа была бы всем кстати. Она выпускала бы гораздо больше профессиональных фехтовальщиков. Тодзи с каждым днем укреплялся в мысли, что священный долг новой школы – это приобщение к стилю Кэмпо по возможности широкого круга людей.
Сэйдзюро сочинил по этому поводу прошение, вооружившись которым Тодзи отправился на запад островов Хонсю, потом на Кюсю и Сикоку собирать пожертвования с выпускников школы Кэмпо. В феодальных владениях по всей стране служило много учеников Кэмпо, были среди них и достигшие высокого положения. Как ни увещевал их Тодзи, лишь немногие захотели внести деньги или дать подписку о будущем взносе. Все они, как правило, говорили: «Я сообщу ответ в письме» или «Обсудим дело, когда я приеду в Киото» и прочее в том же духе. Тодзи возвращался с ничтожной толикой суммы, на которую рассчитывал.