Страница 76 из 261
Толпа расходилась, пораженная решимостью старухи. Осуги, схватив непутевого сына за шиворот, поволокла его во двор близлежащего храма. Дядюшка Гон остался у ворот храма, наблюдая за сценой. Не выдержав, он подошел к Осуги.
– Сестрица, ты не должна так обходиться с Матахати. Он уже не ребенок.
Дядюшка Гон попытался снять ее руку с воротника Матахати, но и бесцеремонно оттолкнула старика.
– Не вмешивайся! Он мой сын, и я его накажу по-своему. Без тебя справлюсь. Помалкивай и не лезь не в свое дело. Матахати, неблагодарный! Я тебе покажу!
Говорят, что с годами люди делаются откровеннее и прямолинейнее. Осуги своим поведением подтверждала это. Другая мать рыдала бы от радости, но Осуги кипела от возмущения.
Она поставила Матахати на колени и била его головой оземь.
– Подумать только! Убегать от родной матери! Ты родился не от деревяшки, бездельник, ты мой сын.
Осуги принялась шлепать Матахати, как малое дитя.
– Уже не чаяла увидеть тебя живым, а ты, оказывается, болтаешься в Осаке. Позор! Никудышный малый! Почему не явился домой и не воздал уважение предкам? Почему ни разу не удосужился показаться на глаза матери? Вся родня исстрадалась, тревожась за тебя.
– Пожалуйста, мамочка! – умолял Матахати как маленький. – Прости меня, я больше так не буду. Знаю, что поступил плохо. Я не мог вернуться домой, потому что не оправдал твоих надежд. Я не хотел скрываться от вас. Увидев вас, я так удивился, что невольно побежал. Я стыжусь себя и не могу смотреть в глаза тебе и дядюшке Гону.
Матахати закрыл лицо руками. Нос Осуги сморщился, и она тоже начала всхлипывать, но сию же минуту сдержала себя. Гордость не позволяла выказывать слабость.
– Ты действительно не делал ничего путного все эти годы, раз стыдишься себя и сознаешься, что позоришь своих предков, – едко заметила Осуги.
Дядюшка Гон вмешался в разговор:
– Ну, довольно. Будешь так его корить, он просто надломится душой.
– Кому я велела не вмешиваться? Ты мужчина и обязан держаться непреклонно. Я – мать и должна поступать строго, но справедливо, как делал бы его отец, будь он в живых. Матахати заслуживает наказания, и я еще не закончила. Матахати! Сядь прямо и смотри мне в глаза!
Осуги чинно села на землю и указала Матахати на его место.
– Да, мама, – послушно пролепетал Матахати, поднимая запачканные грязью плечи от земли и становясь на колени. Он боялся гнева матери. Он мог бы надеяться на ее снисхождение по случаю встречи, но слова матери о долге перед предками усугубляли его положение.
– Запрещаю утаивать что-либо от меня! – проговорила Осуги. – А теперь выкладывай, что ты делал с тех пор, как сбежал в Сэкигахару. Говори и не умолкай, пока я не услышу все, что хочу знать.
– Ничего не скрою, – ответил Матахати, окончательно подавленный решимостью матери.
Сдержав слово, он рассказал все в мельчайших подробностях: как они ускользнули с поля битвы после разгрома и скрывались в Ибуки, как он спутался с Око и стал жить за ее счет, как провел несколько лет с ненавистной женщиной, как теперь он искренне раскаивается в содеянном. Матахати почувствовал облегчение, как будто его вывернуло желчью. Признание принесло ему покой.
Дядюшка Гон, слушая племянника, изумленно хмыкал. Осуги осуждающе прищелкнула языком:
– Я потрясена твоим поведением. А теперь скажи, что ты сейчас делаешь? Ты неплохо одет. Пристроился на приличную должность?
– Да, – ответил Матахати. Ответ сорвался с губ без его ведома, и он поспешил поправиться: – Нет, вернее сказать, у меня нет должности.
– На что живешь?
– Зарабатываю мечом. Преподаю фехтование.
Ответ прозвучал правдоподобно и произвел желаемый эффект.
– Правда? – с явным интересом произнесла Осуги. Нечто вроде удовлетворения впервые мелькнуло на ее лице. – Фехтование? – продолжала она. – Конечно, мой сын обязан был найти время для совершенствования своего мастерства даже при его образе жизни. Слышишь, Гон? Он и впрямь мой сын.
Дядюшка Гон радостно закивал, одобряя сестру и радуясь перемене в настроении Осуги.
– Мы так и знали, – сказал он. – Лишнее подтверждение того, что в его жилах течет кровь рода Хонъидэн. Подумаешь, слегка сбился с пути? Главное, сохранил дух предков.
– Матахати! – сказала Осуги.
– Да, мама!
– Кто учил тебя фехтованию?
– Канэмаки Дзисай.
– Неужели? Он – знаменитость!
Осуги явно была польщена. Желая угодить матери, Матахати вытащил свидетельство и развернул его, предусмотрительно закрыв большим пальцем истинное имя владельца.
– Взгляни-ка, мама, – сказал он.
– Покажи, что это, – промолвила Осуги, потянувшись за свидетельством, но Матахати крепко держал свиток.
– Мама, тебе не надо обо мне беспокоиться.
Осуги кивнула.
– Молодец! Посмотри, Гон! Великолепно! Когда Матахати был совсем маленьким, я уже знала, что он умнее и способнее Такэдзо и других мальчишек.
Осуги от радости говорила, брызгая слюной. Палец Матахати вдруг съехал в сторону, отрыв имя Сасаки Кодзиро.
– Подожди-ка! – промолвила Осуги. – Почему здесь написано «Сасаки Кодзиро»?
– Что? Ах, это! Под этим именем я сражаюсь.
– Чужое имя. Зачем оно тебе? Разве тебя не устраивает собственное – Хонъидэн Матахати?
– Конечно, – ответил Матахати, соображая, как вывернуться. – Я решил его скрыть. Мое постыдное прошлое бросило бы тень на память предков.
– Ясно. Правильное решение. Ты, верно, ничего не знаешь о событиях в нашей деревне. Расскажу, слушай внимательно, это важно.
Осуги пустилась в повествование о происшествии, приключившемся в Миямото, умышленно выбирая выражения таким образом, чтобы подтолкнуть Матахати к действию. Рассказала об оскорблении, нанесенном семейству Хонъидэн, о многолетних поисках Оцу и Такэдзо.
Она старалась сдерживаться, но все же разволновалась, на глазах навернулись слезы, а голос зазвучал глуше.
Матахати слушал, склонив голову. Его потрясла живость повествования. Ему хотелось быть хорошим и послушным сыном. Осуги волновали честь семьи и самурайская гордость, но Матахати больнее задевало другое – Оцу его больше не любила, если все сказанное было правдой. Он впервые услышал об этом.
– Это правда? – спросил Матахати.
Заметив, как Матахати изменился в лице, Осуги сделала ошибочный вывод, что ее нотации о чести и самурайском духе возымели действие.
– Не веришь мне, спроси дядюшку Гона. Эта вертихвостка, предав тебя, удрала с Такэдзо. Тот тоже хорош. Зная, что тебя некоторое время не будет дома, завлек Оцу и бежал с ней. Я правильно говорю, Гон?
– Точно. Оцу помогла Такэдзо освободиться от пут, когда тот был привязан к дереву, а потом они вместе скрылись. И раньше поговаривали, что между ними что-то есть.
Услышанное пробудило в Матахати самые темные чувства, подогрев его ненависть к другу детства. Осуги, уловив перемену в настроении сына, принялась раздувать зароненную искру.
– Вот видишь, Матахати? Понимаешь, почему я и дядюшка Гон покинули деревню? Мы обязаны отомстить этой парочке. Я не могу появиться в Миямото или предстать перед поминальными табличками наших предков, пока мы их не убьем.
– Да.
– Тебе ясно, что и ты не можешь ступить на родную землю, если мы не отомстим за себя?
– Я не вернусь. Никогда.
– Дело не в том. Ты должен убить их обоих. Они – смертельные враги нашей семьи.
– Наверно.
– Ты нерешительно отвечаешь. Почему? Не уверен в своих силах? Сумеешь убить Такэдзо?
– Сил хватит, – возразил Матахати.
– Не робей, Матахати. Я всегда буду рядом, – успокоил дядюшка Гон.
– И старая мать, – добавила Осуги. – Привезем их головы в подарок нашей деревне. Как, по-твоему? Если мы вернемся с таким трофеем, ты смело можешь вернуться, найти жену и поселиться в своем доме. Подтвердишь, что ты истинный самурай, и заслужишь уважение. Во всем Ёсино нет более славной фамилии, чем Хонъидэн. Ты, несомненно, ещё раз подтвердишь это. Ты готов, Матахати? Выполнишь свой долг?