Страница 152 из 261
Раскидистая сосна
Ветер вздыхал в бамбуковой роще. Птицы не летали, поскольку еще не рассвело, но отовсюду доносилось их робкое щебетание.
– Спокойно! Это я, Кодзиро!
Кодзиро пробежал сломя голову около километра и теперь еще переводил дух у раскидистой сосны. Люди Ёсиоки вышли из укрытий и окружили его, ожидая рассказа Кодзиро.
– Видел его? – спросил Гэндзаэмон.
– Да, я нашел его, – самодовольно ответил Кодзиро.
Все насторожились. Кодзиро, обведя собравшихся холодным взглядом, продолжал:
– Мы вместе шли до реки Такано, а потом он…
– Сбежал! – подхватил Миикэ Дзюродзаэмон.
– Нет! – возразил Кодзиро. – Судя по его хладнокровию и собранности, он не намеревался бежать. Сначала я и сам так решил, но потом понял, что он просто отделался от меня. Он, видимо, составил план действий и не хотел, чтобы я разгадал его. Советую быть начеку.
– План? Какой план? – Самураи придвинулись ближе, боясь пропустить хотя бы слово.
– По-моему, ему будут помогать несколько человек. Они, возможно, договорились встретиться в условном месте, чтобы напасть разом.
– Похоже на правду, – пробормотал Гэндзаэмон. – Стало быть, нам их недолго ждать.
Дзюродзаэмон отошел в сторону и приказал бойцам занять свои места.
– Мусаси может выиграть первую атаку, так как мы рассредоточимся. Убьет несколько человек, но это небольшая потеря. Мы до конца будем держаться избранной тактики.
– Ты прав, но нельзя терять бдительности.
– Она может притупиться от долгого ожидания. Повнимательнее!
– По местам!
Самураи разбежались. Но один самурай взобрался на верхушку сосны и затих в ветвях.
Гэндзиро стоял спиной к дереву как вкопанный.
– Спать хочешь? – спросил его Кодзиро.
– Нет! – нарочито бодро ответил мальчик. Кодзиро потрепал его по волосам.
– У тебя губы посинели от холода. Ты должен быть храбрым и сильным, потому что ты – представитель рода Ёсиока. Потерпи немножко и увидишь захватывающее зрелище. – Кодзиро отошел от мальчика. – Надо подыскать себе место.
Мусаси вышел из узкого распадка между горами Сига и Урю, где он встретил Оцу. Луна плыла по небу следом за ним. Облака заволокли тридцать шесть вершин, возвещая близкий рассвет. Мусаси ускорил шаг. Прямо под ним на склоне из-за ветвей деревьев показалась крыша храма. «Осталось немного», – подумал Мусаси. Он взглянул на небо. Скоро его душа вознесется туда и поплывет вместе с облаками. Для земли и небес смерть одного человека – не важнее смерти бабочки, но в мире людей она способна перевернуть течение жизни к добру или ко злу. Сейчас для Мусаси превыше всего на свете была возвышенная смерть.
Журчание ручья отвлекло Мусаси от раздумий. Из-под высокой скалы бил ключ. Мусаси зачерпнул полную пригоршню воды. Он насладился холодной свежестью воды. Мусаси знал, что он спокоен и собран, что мужество не покинуло его. Он присел на камень, и ему почудились чьи-то голоса. Оцу? Дзётаро? Мусаси понимал, что Оцу не могла быть поблизости. Она никогда бездумно не кинулась бы следом в такой час. Оцу знала, как он отнесся бы к ее поступку. Мусаси все же казалось, что кто-то зовет его. Он встревоженно оглядывался по сторонам. Неужели чудятся голоса?
Мешкать было нельзя. Опоздание означало бы нарушение слова самурая. Более того, опоздание поставило бы его в невыгодную позицию. Мусаси понимал, что для одинокого воина-одиночки, атакующего превосходящего противника, нет поры лучше, чем предрассветные полчаса, когда луна уже зашла, но утренняя заря еще не разгорелась.
«Легче одолеть внешнего врага, чем неприятеля внутри себя», – вспомнил он старинную пословицу. Он поклялся изгнать Оцу из своих мыслей, даже сказал ей об этом, когда она цеплялась за его рукав, но ее голос не умолкал в его душе.
Мусаси тихо выругался. «Расчувствовался, как женщина. Отправляясь на достойное мужчины дело, неприлично предаваться мечтам о любви», – подумал он.
Мусаси шел все быстрее и наконец побежал. Вдруг внизу мелькнула белая полоска дороги, петляющая среди рисовых полей и бамбуковых рощ. Один из путей вел в Итидзёдзи. До места, где сходились три дороги, оставалось метров четыреста. Из молочно-белого тумана проступали контуры раскидистой сосны.
Мусаси, припав на колени, застыл. Каждое дерево могло обернуться врагом. Гибко, как ящерица, он соскользнул с тропинки и вскоре очутился вверху, как раз над сосной. С вершины гор дул холодный ветер, гнавший клочья тумана. Ветви могучей сосны тревожно раскачивались, словно предупреждая о грядущей беде.
Мусаси различил десять неподвижных фигур, застывших вплотную к стволу с копьями на изготовку. Мусаси ощущал присутствие других, укрывшихся на склонах гор, хотя и не видел их. Холодок пробежал у него по телу, но дыхание оставалось глубоким и ровным. Весь он до кончиков пальцев был настроен на бой. Осторожно переступая по земле, он осязал ее подошвой так чутко, словно касался ее рукой.
Взгляд Мусаси наткнулся на скрытые деревьями каменные развалины, которые, вероятно, остались от старой крепости. Мусаси невольно поднялся к стене. Он обнаружил каменные ворота-тории, обращенные к раскидистой сосне. В глубине находилось святилище, скрытое вечнозелеными деревьями. Не зная, какому богу посвящен храм, Мусаси стремительно прошел сквозь ряды деревьев и склонился перед храмовыми воротами. От присутствия божества сердце его взволнованно забилось, тем более что смерть была совсем рядом. Внутри храма было темно, и только священный светильник раскачивался на ветру, то угасая, то ярко вспыхивая. На дощечке у входа было написано: «Храм Хатидай».
Мусаси с радостью подумал, что обрел мощного союзника. Бог войны будет у него за спиной, когда Мусаси обрушится с гор на врага. Боги всегда поддерживают тех, на чьей стороне правда. Мусаси вспомнил, что и Ода Нобунага перед битвой при Окэхадзаме остановился на молебен в храме Ацута. Неожиданная встреча с храмом сулила удачу.
В воротах храма была небольшая каменная чаша для совершения омовений. Мусаси прополоскал рот, окропил рукоятку меча и ремни сандалий. Очистившись, он подвязал рукава кожаной тесьмой и обвязал голову хлопчатобумажной повязкой. Играя мускулами, он подошел ко входу в храм и протянул руку к веревке гонга. По освященной веками традиции он хотел ударить в гонг и вознести молитву божеству.
Мусаси резко отдернул руку. «Что я делаю?» – с ужасом подумал он. Веревка гонга, сплетенная из белых и красных шнуров, манила к себе, приглашая ударить в гонг и вознести молитву. «Чего же мне просить? – спросил себя Мусаси. – Какая помощь от богов мне нужна? Я ведь растворился во вселенной? Разве не я убеждал себя, что в любую минуту готов к смерти. Не я ли тренировался, чтобы встретить смерть хладнокровно и уверенно?»
Мусаси был потрясен. Забыв о годах тренировки и самодисциплины, он едва не обратился за помощью к сверхъестественным силам. С ним происходило что-то неладное. В глубине души он знал, что самый надежный союзник самурая – смерть. Еще ночью он чувствовал, что смирился с судьбой. Сейчас, чуть не отрекшись от всего, чему научился, он был готов просить помощи у божества. Мусаси, окаменев, стоял как изваяние с опущенной от стыда головой.
«Какой я глупец! Думал, что достиг совершенства и самоотречения, но что-то во мне цепляется за жизнь. Смутные мечты уносят меня к Оцу и сестре. Призрачные надежды вынуждают хвататься за соломинку. Дьявольское наваждение морочит меня, искушая просить богов о помощи».
Мусаси испытывал отвращение к себе, потому что не сумел постичь Путь. Слезы, которые он сдерживал во время встречи с Оцу, хлынули из глаз.
«Я все сделал бессознательно, даже не думая о желании помолиться. Тем хуже, если я действую сознательно».
Мусаси ощущал себя глупым, нерешительным, подверженным к сомнениям. Есть ли у него способность для того, чтобы стать воином? Если бы он достиг высшей степени отрешенности, он не только не молился бы, но даже и не подумал о молитве. В роковой момент, за несколько минут до битвы, он обнаружил в своем сердце семена поражения. Он не мог теперь воспринимать надвигающуюся смерть как вершину жизни самурая.