Страница 50 из 309
Люди застыли от изумления, их охватило беспокойство за судьбу работ.
— Эй! У нас полно сакэ! Не важно, сколько мы его выпьем. Мы в крепости, а значит, оно не иссякнет! Потом попоем, попляшем или завалимся спать. Проспим до сигнала барабана, — заплетающимся языком проговорил Токитиро.
Работники почувствовали расположение к новому начальнику. Их отпустили до срока, вволю напоили и накормили. Приятно, что начальник не гнушался угощаться вместе с ними.
— Молодой, а кое-что смыслит в жизни!
Сакэ ударило в головы, и работники начали балагурить. Десятники мрачно и недоверчиво смотрели на Токитиро.
— Ничего не скажешь, парень ловок, но понятно, почему он так старается, — говорили они, пылая ненавистью к Токитиро.
Они не притронулись к угощению, всем видом показывая, что строительная площадка не самое подходящее место для возлияний.
— Как настроение, господа десятники? — Токитиро с чашечкой сакэ в руке подсел к ним, не обращая внимания на их злобные взгляды. — Почему не пьете? Полагаете, верно, что на десятниках лежит больше ответственности, чем на военачальниках? Но вы не правы. Сами посудите: выше головы не прыгнуть, море рукавом не вычерпать. Если я ошибся и нам не управиться за три дня, дело закончится моим самоубийством.
Токитиро наполнил свою чашечку и заставил выпить ее одного из десятников, того, который сидел с перекошенным от злобы лицом.
— Коли мы заговорили о важных делах, скажу откровенно: меня тревожит не разрушенный участок стены и не страшит собственная смерть. Душа болит за судьбу нашей провинции. Если ремонт стены занимает более двадцати дней, это свидетельствует о слабости боевого духа, которая обрекает провинцию на бесславную гибель.
Он говорил убежденно и страстно, так что слушавшие его поневоле люди обратились в слух. Токитиро взглянул на звезды в вечернем небе и горестно вздохнул:
— Всем вам доводилось наблюдать расцвет и упадок провинций. Вы знаете, как тяжело живут люди в провинциях, подпавших под власть врагов. Такому горю ничем не помочь. Князь, его приближенные и все мы, вплоть до самурая самого низкого ранга, помним о необходимости оборонять провинцию от неприятельского нашествия.
Благополучие или гибель провинции определяется не мощью крепостных стен, а стойкостью наших душ. Люди, населяющие провинцию, и есть ее стены и рвы. Работая в крепости, вы можете считать, что просто укрепляете стены чужого дома. По существу, вы крепите собственную оборону. Представьте, что однажды нашу крепость сожгут дотла. Город превратится в пепелище, а всю провинцию предадут разорению. Детей вырвут из рук родителей, старики останутся без сыновей и дочерей, над девушками надругаются, хворых и немощных сожгут живьем. Ах, если провинции и впрямь суждено погибнуть, то это означает конец всему. А ведь у всех нас есть родители, жены, дети, больные родственники. Помните об этом!
Десятники перестали хмыкать. У них были семьи и достаток, поэтому слова Токитиро затрагивали каждого.
— Почему у нас в провинции царят мир и покой? Прежде всего благодаря заботам князя, но и вы, люди, живущие здесь, защищаете нас, служащих в крепости, расположенной в центре Японии. Какой смысл в отваге и ответственности самураев, если сердце народа не забьется вместе с нашими… — В глазах Токитиро стояли непритворные слезы. Он вкладывал душу в каждое свое слово.
Люди мгновенно протрезвели от страстной речи Токитиро. Некоторые плакали, утирая слезы рукавом. В голос зарыдал и десятник плотников — старейший и самый уважаемый среди всех. До сих пор он неприкрыто выступал против Токитиро. Слезы текли по изрытым оспой щекам. Люди изумленно уставились на него. Десятник вдруг вскочил с места и, растолкав людей, бросился наземь перед Токитиро.
— Мне нет прощения. Сознаю глупость и вероломство моего поведения. Повесьте меня в назидание остальным, а затем поторопитесь с ремонтом во благо родной провинции!
Токитиро молча смотрел на него.
— Вот как? Тебя ведь подучил Ямабути Укон, верно? — заговорил он после затянувшейся паузы.
— Вы знали об этом, господин Киносита.
— Разумеется. Укон не позволил всем вам принять мое приглашение.
— Да.
— И велел работать помедленнее и не повиноваться моим приказам.
— Да…
— Ничего странного. За преднамеренный срыв работ и вам бы не поздоровилось. Ладно, хватит болтать. Прощаю тебя, потому что ты осознал свою вину.
— Я не все еще сказал! Ямабути Укон пообещал нам много денег, если мы вообще ничего не сделаем за три дня. Теперь я осознал, что козни господина Ямабути Укона приведут к нашему самоуничтожению. Меня как главного зачинщика и смутьяна необходимо покарать и немедленно приступить к работе.
Токитиро улыбнулся, поняв, что сильный враг превратился в надежного союзника. Он протянул десятнику чашечку сакэ:
— Ты не виноват. Поняв заблуждения, ты стал самым верноподданным жителем провинции. Выпьем! А потом, немного отдохнув, приступим к работе.
Десятник, взяв чашечку, низко поклонился Токитиро, но пить не стал.
— Эй! Слушайте меня! — закричал он. — Мы выполним все указания господина Киноситы. Выпьем по последней — и за дело. Удивительно, что нас еще не покарали Небеса. До сих пор я бездумно ел свой рис, но с этой минуты буду добывать его в поте лица. Отныне я буду трудиться во имя общего блага. А что скажете вы?
Не успел он закончить свою речь, как все мастеровые разом поднялись на ноги.
— За работу!
— Успеем вовремя!
Поднял чашечку и Токитиро:
— Благодарю всех! Я не стану пить сейчас. Отпразднуем, когда закончим дело. Тогда и выпьем от души. Не знаю, сколько денег вам посулил Ямабути Укон, но я, если смогу, заплачу вам столько же.
— Нам ничего не нужно!
Мастеровые залпом осушили свои чашечки. И подобно идущим в атаку войскам, ринулись на рабочие места.
Токитиро облегченно вздохнул.
— Удалось! — невольно вырвалось у него.
Вместе с простыми рабочими он трудился как одержимый три ночи и два дня.
— Обезьяна! Обезьяна!
Токитиро обернулся и увидел необычайно взволнованного Инутиё.
— Инутиё!
— Прощай!
— Что случилось?
— Меня изгнали.
— За что?
— Я зарубил человека, и князь Нобунага наказал меня. Мне остается стать вольным самураем-ронином.
— Кого ты зарубил?
— Ямабути Укона. Ты поймешь меня, как никто другой.
— Какая горячность!
— Молодая кровь взыграла. Я раскаялся, едва нанеся удар, но было уже поздно. Я поддался порыву. Ну что ж…
— Ты сейчас уезжаешь?
— Обезьяна, позаботься о Нэнэ! По воле судьбы мы с ней расстаемся. Береги ее!
В это же время одинокий всадник промчался во тьме из Киёсу по направлению к Наруми. Тяжелораненый Ямабути Укон крепко держался в седле. Расстояние от Киёсу до Наруми составляло около девяти ри.
Никто не заметил его в темноте. Днем все бы видели, что следы от копыт его коня закапаны кровью. Рана Укона была глубокой, но не смертельной. Вцепившись в конскую гриву, он не был уверен, сумеет ли умчаться от смерти.
«Только бы добраться до Наруми!» — молил он, вспоминая, как Маэда Инутиё ударил его мечом, воскликнув: «Предатель!»
Обвинение Инутиё пронзало Укона сильнее, чем рана в теле. Он постепенно приходил в себя под порывами ночного ветра. Отъехав от Киёсу на безопасное расстояние, он задумался о том, каким образом Инутиё узнал о его предательстве? И, мысленно представив последствия своего вероломства, которые скажутся на его отце и всем клане, Укон затрепетал от ужаса, и кровь сильнее заструилась из раны.
Крепость Наруми принадлежала отпрыскам клана Ода. Саманоскэ, отец Укона, был назначен комендантом Наруми по воле Нобухидэ. Нобухидэ умер, когда Нобунаге исполнилось пятнадцать, о нем уже шла дурная молва. В это время Саманоскэ предал наследника и заключил тайный союз с Имагавой Ёсимото.
Нобунага понял, что в Наруми сложился заговор против него и дважды штурмовал крепость, но взять ее не сумел, ведь могущественный Имагава поддерживал Наруми с тыла и оружием и деньгами. Усилия Нобунаги были безуспешными. Он решил на несколько лет оставить мятежную крепость в покое.