Страница 95 из 124
Домой на свою виллу в Порто-Эрколе он вернулся уже на рассвете. Донателла не спала.
— Папа! Папочка! — закричала она, радостно бросаясь к нему. — Я так волновалась… — Подскочив к нему, она остановилась как вкопанная и потянула носом. — Папочка… неужели ты пьян?
— Да, я немного выпил, — заплетающимся языком пробормотал Манетти, тщетно пытаясь повесить пальто на крючок изящной резной стойки. Даже со второй попытки ему это не удалось, и пальто упало на пол, но Манетти этого не заметил. — Так легче вынести боль, доченька.
Глаза Донателлы испуганно расширились.
— Какую боль? Папочка, я не понимаю… — Она взяла газету, которую он протягивал ей дрожащей рукой. В глаза бросился кричащий заголовок: «Манетти обанкротился!». — Dio mio!11 — воскликнула Донателла. — Но как же это могло…
— Наш закадычный друг, Александр Киракис, — с трудом выдавил Карло Манетти и мешком осел на пол.
Онемев от ужаса, Донателла уставилась на полуживого отца. Никогда ещё она не видела его пьяным! «Он мне за это дорого заплатит!, — подумала она. — Готовься, Александр Киракис, я отомщу тебе за отца!»
Манетти проспал почти до самого вечера. Когда он наконец проснулся, в спальню вошла его дочь с уставленным едой подносом. Манетти слабым голосом попытался отказаться, но Донателла не отступала.
— Ты не должен изводить себя, папа, — твердо сказала она, наливая ему чашку кофе «эспрессо». — Выпей, у тебя сразу в голове прояснится.
Карло Манетти привстал. Во рту стояла омерзительная горечь, голова раскалывалась.
— Я вовсе не уверен, что хочу, чтобы в ней прояснилось, — жалобно простонал он, отпивая кофе. — Я ведь и напился лишь потому, что хотел забыться.
— Ну и как, это тебе помогло? — сухо осведомилась Донателла.
Манетти пожал плечами.
— На время, может быть.
— По-моему, овчинка выделки не стоила.
Манетти кивнул и тут же поморщился от боли.
— Ты права, доченька. — Он отхлебнул ещё кофе. От обжигающе горячего напитка в голове и впрямь просветлело. — Никогда ещё со мной такого не случалось.
— Папочка, не позволяй ему так над собой измываться! — сказала Донателла, усаживаясь на кровать и протягивая ему бутерброд. — Ты ведь всегда бился до последнего. Ну-ка напрягись и покажи ему где раки зимуют!
— Ах, Донателла, figlia mia12, ты до сих пор витаешь в облаках, — вздохнул он, глядя на дочь с печальной улыбкой. — Должно быть, я слишком долго тебя опекал. Я сопротивлялся как только мог. Делал все, чтобы спасти компанию. Но теперь все кончено. Я проиграл. Биться больше не с кем. Да и незачем.
— Но ведь так нельзя! — гневно вскричала Донателла.
— Примирись с этим, — устало промолвил Манетти. — После драки кулаками не машут.
— Нет, папа, — упрямо возразила она. — Бой ещё не проигран. Мы должны бороться.
Донателла Манетти была настолько обеспокоена за отца, что старалась не оставлять его одного даже на несколько минут. Никогда ещё она не видела его в таком отчаянии. Он ходил как в воду опущенный. Если прежде она только подозревала, что отец может попытаться покончить с собой, то теперь почти в этом уверилась. Сколько могла, она была с ним, не отходя от него ни на шаг, а в другое время оставляла с ним Маргериту, единственную оставшуюся на вилле служанку. В эти дни Манетти почти не выходил из дома, поэтому присматривать за ним было несложно.
— Я чувствую себя узником, — пожаловался он Донателле, которая не хотела отпустить его одного даже на прогулку. — Я слишком стар, чтобы за мной следили, как за ребенком.
Донателла не нашлась, что и ответить. Она обожала отца, души в нем не чаяла, и сама понимала, насколько неприятен ему постоянный надзор, но выхода не видела.
— Обещаю тебе, папа, скоро наши дела наладятся, — сказала она, убедив его взять её с собой на прогулку.
Не проходила и дня, чтобы она не проклинала Александра Киракиса за зло, которое он им причинил. И каждый день заново клялась отомстить.
Тем временем Карло Манетти все более уходил в себя. Привыкнув всегда выходить победителем из любой стычки, теперь он совсем опустил руки. Он был раздавлен, опустошен. Он не хотел и не мог смириться с поражением. Не таков был человек Карло Манетти. И он понимал, что для него остался один-единственный выход.
Карло Манетти знал, что должен сделать.
— Папа, ты стал есть меньше, чем воробушек, — сказала Донателла, заметив, с какой неохотой отец ковыряет вилкой в тарелке. — Ты должен есть как следует. А то заболеешь.
— Какая разница? — вздохнул он.
— Очень даже большая, — упрямо настаивала она. — Ты не должен опускать руки, папа. Только сильному и уверенному в себе человеку по плечу одержать верх над Александром Киракисом.
— Это невозможно, figlia mia, — уныло отозвался Манетти. — Утихомирься, Донателла. Не стой на пути лавины — она сметет тебя.
— Но что же ты будешь делать, папа? Что ты задумал — уморить себя голодом?
— Ничего я не задумал, Донна, — безжизненным тоном откликнулся Манетти, вставая из кресла. — Пожалуй, единственное, чего бы мне сейчас хотелось, так это побыть одному. Если, конечно, мои тюремщики не против. — С этими словами он хмуро воззрился на дочь и Маргериту.
Они переглянулись, но возражать не стали. Проводив отца взглядом, Донателла посмотрела на служанку. Та сокрушенно покачала головой.
— На вашем месте, синьорина, я показала бы его хорошему доктору, — сказала она.
— Да, Маргерита, — ты права, — кивнула Донателла. — Так я, пожалуй, и сделаю.
Глядя на лежащий на столе револьвер, Манетти долго не решался к нему притронуться. Это оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Карло Манетти сам не ожидал, что окажется таким малодушным. Не так-то просто самому свести счеты с жизнью.
Он тщательно осмотрел револьвер — так хирург перед операцией осматривает инструмент, которым спасет жизнь больного. Но вот только на столе перед Карло Манетти лежал совсем другой инструмент — инструмент смерти. В свое время он обзавелся револьвером для самозащиты. Теперь защищать было нечего. Его ограбили до нитки, пустили по миру — причем совершенно законным способом. Александр Киракис оказался слишком хитер для него. Такой орешек был старому Манетти не по зубам.
Трясущимися пальцами он взял револьвер. Как это называют японцы? Харакири, кажется? Ритуальное самоубийство во имя спасения собственной чести. Да, он Карло Манетти, уйдет из этого мира таким же, как и пришел — бедняком. Однако семейная честь будет спасена. Манетти сказал себе, что кончает с собой ради Донателлы, причем его воспаленный мозг поверил этому.
Все ещё думая о своей любимой дочери, Карло Манетти решительно поднес револьвер к правому виску и плавно нажал на спусковой крючок.
Выстрела он не слышал.
Глава 23
Рим.
Не успел лимузин притормозить перед подъездом высотного здания, в котором располагались офисы римского филиала «Корпорации Киракиса», как машину плотным кольцом окружили фотографы и репортеры. Перебивая друг друга, они начали подсовывать ближе к лимузину микрофоны и выкрикивать вопросы. Каждый старался первым установить связь между
Александром Киракисом и громким самоубийством разорившегося автомобильного магната Карло Манетти.
— Мистер Киракис, вы можете сказать нам…
— Синьор, это как-то связано с вашим желанием приобрести сборочные заводы Манетти…
— Герр Киракис, теперь, когда Карло Манетти уже мертв, вы можете сказать правду…
— Мсье Киракис, повлияет ли смерть Манетти на ваше желание получить контроль над…
— Посмотрите сюда, сэр…
— Вы можете сделать заявление…
— Еще один снимок, синьор…
11
О, Боже! (итал.)
12
дочь моя (итал.)