Внутренний порок

В какой-то миг, должно быть, Док потерял нить фильма и на следующее утро проснулся под Генри Киссинджера, который в программе «Сегодня» вещал:

— Ну што ш, токта мы толшны просто спрОсить на них помпы, расфе нет?

Советника по национальной безопасности заглушило длительное бибиканье с наружной парковки. То были Шайб и Триллиум в «камаро», сплошь украшенном туалетной бумагой различных модных оттенков и психоделических узоров, пивными банками и табличкой с кривыми буквами «Ново Брачные». Похоже, что после ночи безостановочной вечеринки парочка побывала в окружном суде, добыла там лицензию, оттуда направилась прямиком в «Вересковую часовенку», и вскорости их сочетали: Эйнар выступил дружкой жениха и сам решил сбежать с другим будущим женихом, ждавшим невесту, как оказалось — в последний момент смалодушничавшую, поскольку, как он обнаружил со всеми признаками облегчения, и у него самого душа по этому поводу была невелика. На конец службы Шайб с Эйнаром уговорили электроорганиста подыграть им в дуэте любимой Этель-Мёрменовой «Ты не болен, ты просто влюблён» из «Зови меня мадам», хотя, как обычно, неловкость вызвали разборки, кто будет петь за Этель Мёрмен.

Шайбу с Доком выпала минутка перекинуться парой слов.

— Поздравляю, чувак, она роскошная цыпа.

Бракосочетание — даже в этом городе — творит с человеком странное.

— Она может меня спасти. — Кивая и таращась, как заурядный беглец на автостанции.

— Кто за тобой гонится, Шайб?

— Никто, — а у самого глаза молят, хотя не обязательно лично Дока.

— Спасение, вишь, у меня с ним собственные зависы, птушто я всё думаю, что мог бы спасти Мики от того, что с ним стало, чем бы там оно ни стало. Может, и Глена бы?

Свастика на голове Шайба запульсировала.

— Сам насчёт этого не вполне на цыпочках ни по каким тюльпанам не хожу, — сказал он. — Глен был ебанат, но мы-то кровные братушки с ним, а это кое-что да значить же должно. А останься я на той смене? это бы со мной случилось. — Что не вполне означало, будто он бы пожертвовал собой ради Глена. Смотрел он теперь так, что Доку стало не по себе. — А вот ты — ты б никого не спас.

— Настолько дело сделано, думаешь?

— Не надо вам в это, блядь, впутываться, мистер Спортелло. — Свастика уже неистово билась. — Мафия — она не такая. Даже та Мафия понарошку, которую вы, публика, считаете Мафией.

Док пошарил по карманам, где косяк.

— Не улавливаю.

Шайб достал из нагрудного кармана рубашки Дока пачку «Холодков», одну закурил, а пачку оставил себе.

— Эти мормонские ебучки в ФБР. Они ж не затыкаются, проповедуют, будто тут все макаронники. Типа на этом всё, finito[72], одни макаронники, избавься от них — и всё распустится розами, как Этель всегда грит. Так об этой расовой херне вообще не стоит, чувак, это сплошь маскировка. Хауард Хьюз, он что? Ариец до мозга костей, верно? а на кого работает? Как насчёт Мафии за Мафией?

Ну, будь Шайб каким-нибудь средним торчком из калифорнийского прибрежного городишки, Док списал бы всё на обычную паранойю и пожелал ему счастливого медового месяца, а сам бы вернулся к работе. Но Шайб по-прежнему настаивал, что ни о чём ничего не знает, и что бы ни дышало ему в затылок, всё ближе и ближе, оно пугало его до того, что молчать он не мог, ибо от молчания толку ему было чуть.

— На-ка тебе простой и лёгкий, — пошёл на понижение Док. — Мики когда-нибудь говорил что-нибудь про город, который он хочет выстроить где-то в пустыне?

— В последнее время — ни о чём, кроме. Аррепентимьенто. По-испански — «простите, не хотел». По его замыслу, там кто угодно мог жить бесплатно, неважно, кто ты, — приходи, и если квартира открыта, она твоя, на ночь, навсегда, этсетера этсетера и так далее, как всегда грит Король Сиама. Вот, дорожная карта есть, покажу.

Подошла Триллиум и просунула руки под татуированное плечо Шайба — то, на котором череп с кинжалом в глазнице.

— Нам бы уже пора ехать, любовь моя.

— Машину, ребята, можете себе оставить, — сказал Док, — за неделю вперёд уплачено, а также всё, что осталось от номера, считайте моим свадебным подарком. Можно мне покурку обратно?

Триллиум проводила Дока к лимузину, где ждал Тито.

— Он правда любовь всей моей жизни, Док. Я ему нужна.

— У тебя остались мои номера, домашний и конторы, да?

— Позвоним, честно.

— Всего наилучшего, миссис Бобертон.

Вечер пришёл, застав всех врасплох. Тито отвёз Адольфо с Инес в аэропорт, и, снова выезжая на шоссе, они с Доком заметили, как к аэропорту сворачивает машина — автопарково-серая, движется как-то решительно и безжалостно; им стало понятно, за кем. Тито поднялся на трассу и порулил в пустыню.

— Милый городишко, но ну его нафиг.

Как астронавтов в космическом корабле, их яростно вбило в спинки сидений, когда Тито включил некую секретную функцию, и за окнами городской неон начал растягиваться длинными мазками спектра, к синему впереди, а в чёрных далях, обрамлённых зеркальцем Тито, всякая точка света краснела, удалялась, конвергировала. В машинной магнитоле у Тито играли кассеты Розы Эскенази.

— Только послушай, я эту цыпу обожаю, она в своё время была Бесси Смит, чистая душа. — Он подпел несколько тактов. — «Tiátimo meráki», у кого этого не было, чувак? нужды, такой безнадёжной, такой бесстыжей, что чего бы кто ни сказал — всё нихера не значит. — Доку это показалось лишними торчковыми базарами, но когда он попривык к гаммам и модуляциям голоса, поймал себя на том, что думает о Триллиум: что бы она разобрала в этих Титовых «рембетиссах» и том конкретном томленье, о котором они пели.

Они ехали сквозь ночь и с первым проблеском зари добрались до того поворота, который Шайб показал Доку на карте, после чего свернули на автодорогу штата, доехали по ней до грунтовки, затем съехали с асфальта на утрамбованный просёлок, мимо битых висячих ворот через просохшую стирку на звенящих скотозащитных ограждениях, мимо юкки и маленьких приземистых кактусов, пустынных диких цветочков на обочине, вдали торчат скалы, в алкалиновой яркости движутся тёмные кляксы, может, ослики, а не то койоты или чернохвостые олени, хотя, может, и пришельцы с высадок давным-давно, ибо Док повсюду чуял признаки древних посещений.

Переехали через мост, и за ним, ниже по склону в долину, чья река исчезла, должно быть, много столетий назад, была мечта Мики Волкманна, его покаяние за то, что некогда взимал деньги за человечий приют, — Аррепентимьенто. Док с Тито раскурились, чтобы проснуться, пустили косяк по кругу. За участком расстилались дали пустыни, застроенные лишь маргинально: тут набросаны бетонные конструкции, там в каракулях чапараля торчит вдали дымовая труба-другая. Впоследствии Док и Тито так и не пришли к единому мнению, на что именно они смотрели. Было там несколько, по выражению Рангоута Трелинга, «зуполов», их соединяли крытые дорожки. Неидеальные полусферы, заострённые к вершинам. Док насчитал шесть, Тито — семь, если не восемь. Территория между комплексом и ними самими также была вся завалена громадными почти шарообразными розовыми валунами, хотя их тоже могла сотворить человеческая рука.

— Можно ли спуститься поглядеть? — вслух поинтересовался Док.

— Как, вот на нём? Мы ось сломаем, поддон снесём, ещё какую срань. Тут тебе внедорожник нужен. Если только не считаешь, что можно и пешком? Шляпа есть?

— Мне шляпа нужна, чтоб ходить?

— Лучи же, чувак, опасные лучи. — В багажнике Тито выкопал пару гигантских сомбреро, купленных в «Блескучем овраге» на сувениры, они с Доком их напялили и тронулись по ветерку пустыни к Аррепентимьенто.

До него оказалось дольше, чем думали. Зупола впереди, словно задники старых фантастических кин, казалось, не приближались ни на шаг. Словно на ощупь передвигаешься ночью по опасной местности, хотя Док сознавал солнце над головой, звезду чужой планеты — мельче и сконцентрированней, чем следует, оно неуклонно лупило их жёсткой радиацией. Из-за видимого мира выскакивали ящерки, останавливались вневременно и бездыханно, как камень, поглядеть на Дока и Тито.

72

Кончено (ит.).