Дневник

3

М. Серебряковой

Тут бегает в снежке китайская дворняжкаи пахнет посильней заезжий мандарин,тут император – чушь, и здешние дворянеумеют без затей – что прятать, что дарить.Сохранно и светло открыто миру в очи(за три на десять дней и полутыщу лет),чем тощая земля цветёт и мироточит,питается вода и полно дышит лес.Здесь жизнь сотворена рукою богомаза,водимою другой, невидимой рукой,и может быть – не нам, и может – не в укор,меняющим лицо на лицевую маску.15 февраля, Сретение4В глубокой траве незабудки растут,Упругий укропчик ромашки,Лилового клевера шишечки тутИ бело-зелёные кашки…Ю. Кублановский…И прочие цветы покоятся под спудом,безмолвствуют вовне и верность берегут.За этим – никакой не позабыт, не спутан,распахивая твердь на прежнем берегу.В земле изгоя нет – кормилица и матерь.Лишь мы – между землёй и небом – в перекат,по ветру. На краях: Отеческий гиматийи Девы омофор – «Иные берега».15 февраля5. БольницаВсё видится Пустынь и пустошь,глазницы стены и глаза,какие отныне не спутатьс глазами иными. Лозафевральская сорская слёзносклонилась вдоль тракта к ногам,надсадно упорствует трактори воет на сон по ночам.Всё вижу неровные лицанеровных фигур на плацу,каким ни единой крупицейза их караул не плачу…Щедра Преподобных могила,смиренна нетленная мощь.Какие владыки могли бытакое служение мочь?!В своей нецелованной ракене дремлет прославленный Нил,и снежные россыпи Раяраскрыты, как сени, над ним.Двойного призрения делоназначено скудной земле,где в каждой безбрежной зимеврачуют корявое телоубогое, с криком из глаз…Где всякий юрод под Покровом.Где чает родной не по крови,что Дух – нипочём – не изгнать.Мы Ниловы дети, и нассбирает по миру ограда,где Пастырь, родня и инак,дарит неземною отрадой.Обшарпан, заплёван, замшелкривой монастырь при дороге…Был изгнан оттуда взашейя. Мне он – злачёных – дороже.Нило-Сорская пустынь—Москва, 12–17 февраля6. В ГорицахА в Горицах не знать, то ль горько, то ль гористо,не ведать полосы меж сушей и водой,ступать за горизонт, не поминая риска,проваливаться вглубь, не думая о том.Не думая, что там моря и пароходы…Идти путём Шексны, невидимым глазам…Смотреть и видеть то, что испокон – охота,и слушать без помех и фальши голоса.Здесь есть часовня, храм, калитка проще нету,последние листы другого мира, тишь.Мы обоюдны в том, вневременны и немы,готовы замереть и жаждущи расти.Я стареньким фото спешу забрать с собоювсё выросшее здесь под благовест и свист:дешёвый рукомой, и половик с забором,и ласточкин шалаш, что слеплен, а не свит.А выше и светлей, над лестницей из лесастроительных лесов, студёным родником —владычествует крест небесного замеса,и птица наверху стенает ни о ком.Но смирно на земле. Погост (сестры и жёны)историей храним, историю храня.Земля какая есть, чужим не обряжена,живёт своим трудом, себя не уроня.«А много ль вас, сестра?» – «Да пять и пять, знать, десять.Печём исправно хлеб, на клиросе, в хлеву —скотина. Ждём весны, большой воды… Не тесенмонашеский приют… Всё, видишь, во хвалу».Во славу в феврале, такого-то такого,я здесь одна как перст, без спутников и слов,оглядываюсь вдаль на купол, не с тоскою,ступая на дорог заснеженных излом.Горицы—Москва, 12–17 февраля7. Вверх, или На РодинеНаверное, мальчик Шаламовголовку закидывал так.Мелодии южных шалмановложились с зимою не в такт.Но в Вологде, там, где София,гряда колокольни в отлёт,где вместо кремлёвских софитовсияет нетронутый лёд, —так надо вселенским соблазнамрасти навсегда вопреки……Внизу ненавязчиво ласковизгиб поимённой рекиспустя сотню лет по рожденьюпоповского, видно, сынка…Должно быть, он здесь услыхал:«Не знать наверху пораженья».18 февраля, Взыскания погибшихЗа встречу

Е. Кумани

Мы выпили вино, нарезав сыр неровно,молочный мрамор, сталь, неброское стекло,рубин и кислотца… Забывшиеся ролиисполнив в унисон… И время истекло.И жизнь течёт к концу.Вселившись в центр столицы,забравшись в эту ночь под ветра перепад,я вглядываюсь в даль, воздавшую сторицей,забыв вбежать в метро под поздний перепал…Так много позабыть, но узнавать по мере —что заячьих следов моих найдётся тут!Минуты не искать, чтоб налегке поверить:здесь воинство – моё и, значит, мой редут.А ночь течёт к концу. Светают наши лица.Блестящая фольга и тёмная бутыль.Февральское само пересеченье линийпотворствует? Как знать? Но кажется —не Ты ль?16 февраля