Страница 32 из 59
На что мы обращаем внимание, то и растет, а то, что остается без внимания, чахнет. Если поддерживают самостоятельность, изобретательность, творчество, ответственность за свою жизнь, то это и будет формироваться в характере ребенка. А если отмечать лишь какие-то внешние изменения – «ой, какие красивые бантики», «ой, какие красивые туфельки», – ребенок будет играть в куклу, требовать одежду, чтобы стать красивым и оказаться в центре внимания. Я не говорю о том, что нужно тщательно обдумывать каждую фразу, адресованную ребенку, я советую просто принять его как человека, индивидуальность и любить в нем именно человека и индивидуальность. Тогда все фразы мамы и папы станут поддерживать детскую уникальность, и это будет происходить естественно, без предварительного обдумывания.
Родители сами сначала подсаживают ребенка на определенное количество внимания, а потом резко снижают его, становятся безразличными, мол, ты теперь большой, обойдешься. С возрастом количество внимания действительно можно уменьшать, но неизменными должны остаться его тотальность, интенсивность, цельность, то есть качество. Когда внимание со стороны окружающих исчезает, ребенку кажется, словно он сам тоже исчез. Внимание со стороны взрослых, как правило, пропадает в те минуты, когда ребенок учится что-то делать самостоятельно. И он делает вывод: когда он что-то умеет делать сам, то становится родителям не нужен, а когда ничего не умеет, все вокруг хлопочут и беспокоятся; значит, быть взрослым и самостоятельным не выгодно. И ребенок будет пытаться восстановить тот контекст, в котором его замечали: замечали неумехой – будет неумехой, замечали назойливость – будет назойливым, – то есть он станет придерживаться того поведения, за которое он получил больше всего внимания.
При этом ребенку совершенно не важно, было ли это внимание со знаком плюс или со знаком минус, ведь когда тебя любят и когда ненавидят, ты получаешь одинаковое количество внимания, и здесь важны лишь искренность, интенсивность и тотальность его проявления. Ребенок ударил одноклассника, его поставили в угол, по поводу его поступка провели родительское собрание, потом семейный совет, стали провожать в школу, проверять уроки – ребенок стал центром вселенной. Он понял, как получить внимание, и в следующий раз, когда ему снова захочется стать главным – пойдет и еще кого-нибудь в школе изобьет. Мама орет – ребенок чувствует, что она искренняя сейчас, ему не важно, что она в негативе – ему важно то, что она забыла про папу и вообще про все на свете. Теперь мама только с ребенком, чего давно уже не было. И когда он добивается желанного внимания, в этот момент его совесть молчит, он охотится за родительской тотальностью – пусть орут, пусть порют ремнем, зато сейчас они с ним и думают только о нем.
Я помню, как моя первая жена делала уроки со старшей дочерью – давала подзатыльники, вырывала страницы, обе в слезах, в истерике. Но в этот момент жена забывала о том, что у нее есть муж, что она чья-то подруга, а еще врач больницы, забывала и о прочих своих ролях и была только матерью. И эта тотальность оказывалась настолько ценной для дочери, что она готова была платить болью и слезами. В этом есть определенный мазохизм – это абсурд, но в нем живет 97 процентов людей.
В негативной реакции (боли, страдании, горе) мы более искренни, более тотальны, чем в любви и нежности, проявлениям которых нас не учили и примеров которых мы в детстве не видели. Поэтому родителям так сложно хвалить своих детей – проще ругать. Мы умеем замечать лишь что-то негативное. И асоциальное поведение формируется из того, что искренность и тотальность я могу почувствовать лишь через осуждаемые в обществе формы. Потому что в осуждении люди по-настоящему тотальны и искренни.
Взрослея и постепенно теряя внимание родителей, ребенок понимает, что если он освоит еще один навык, еще чему-то научится, то вообще никому не будет нужен. Тогда он начинает тупить, плохо учиться. Как сказал генерал Лебедев, дурак – это не отсутствие мозгов, а просто мозги такие. Ведь, чтобы быть креативным, сообразительным, смышленым, изобретательным и смелым, требуется затратить ровно столько же энергии, как и на то, чтобы тупить, изворачиваться, тырить, прятать, обманывать, оправдываться и нарушать правила. Но самый беспроигрышный для привлечения внимания взрослых – второй вариант, потому что на смелость, изобретательность и креативность взрослые внимания не обращают. Если ребенок – прилежный отличник, первое время родители его хвалят, а потом это становится нормой, и он не получает никакого поощрения. Получить внимание можно лишь через негативное поведение – сразу все о тебе узнают. Почитайте заголовки газет – «Преступление века!», «Кража года!». Самый простой способ прославиться – сделать нечто, что всем не понравится, возмутит, станет осуждаемым.
На «хорошести» долго не протянешь. Если ты хороший, то на твоем фоне все плохие, и им это не нравится. Кроме того, про хорошего ребенка быстро забывают, потому что он удобный для использования, а если ребенок плохой и трудный – о нем помнят и помнят, говорят и говорят. Это явление называют герастратизм, от имени Герострата. Единственное его «достижение» в том, что он разрушил храм Артемиды Эфесской (который относился к семи чудесам света) только ради того, чтобы его имя не забыли потомки. О Чикатило и других маньяках много сказано и написано. Но о скольких талантливых и хороших людях никогда не напишут! Люди тихого нрава, оставаясь хорошими, никогда не получат столько внимания, сколько его получают преступники. Поэтому спокойный ребенок вдруг начинает красить волосы в зеленый цвет, громко смеяться, истерить, а будучи взрослым, вдруг выходит на улицу и косит из автомата всех подряд.
Пытаясь угодить родителям, мальчики и девочки изо всех сил пытаются быть хорошими, тихими, прилежными отличниками. Потому что если ты не тихий и не хороший, мама несчастна, расстроена, встревожена. Дети притворяются до тошноты, до ненависти к себе и ко всем, и эти ненависть и предательство самого себя потом оборачивается тем, что кто-то из этих детей выходит из подъезда, видит кошку и, сам не зная почему, бьет ее ногой. Просто потому, что в душе так противно и погано, что хочется кому-нибудь морду набить, что-то исцарапать, сломать, чтобы остановить то саморазрушение и предательство внутри себя, которые совершаются в угоду родителям. А потом ходят рассказы про мальчика, который казался таким приличным, прилежным, хорошо учился, его любили соседи за то, что он такой вежливый… А оказалось, что он – садист, извращенец, кого-то вешает, мучает, шкуру снимает… Таким образом он внутри уравновешивает перекос в «хорошесть» – играет в «нехорошесть». А если духу не хватает сделать что-то такое со знаком минус, то хороший ребенок станет шизофреником.
Мы болезненно переживаем разлуку с собственной индивидуальностью. Смерть индивидуальности наступает в духоте от правильных, стереотипных, механистических моделей, которые нам преподносят как абсолют, как единственно правильное. Когда я иду в театр, то надеваю смокинг, но я не должен всю жизнь ходить в смокинге. Когда я надеваю гидрокостюм для погружения в воду, то мне тоже не нужно всю жизнь в нем ходить. Стереотипы же навязываются как что-то вечное, единственно возможное, отсюда и протест.
Протест ребенка рождается против того, что его воспринимают как домашнюю мамину собачку, которая отзывается на кличку и приносит тапочки, ребенок должен приносить пятерки, удовлетворяя чужие ожидания. И с возрастом у него формируется протест против всех стереотипов, традиций, правил, догм – протест в виде попытки таким инфантильным способом, как капризы, сохранить свою индивидуальность. Когда моя индивидуальность никак не востребована этим миром и даже родителями, которым не интересно, что я чувствую, как я думаю, как переживаю, что для меня важно и ценно, мне хочется разрушить и школу, и общество, и семью. Поведение приобретает форму «наоборот» от социального, то есть становится асоциальным.