Страница 13 из 26
— Артемида бросила щит! — в ужасе повторяли мессенцы. — Она больше не защищает нас! Близится наша судьба, предсказанная богами…
Аристодем, глубоко опечаленный, решил умилостивить богов, принести жертву Зевсу. Зевс-громовержец, могучий бог. Пусть он заступится за Мессению, пусть поможет отстоять свободу!
Жрецы совершили обряд жертвоприношения, зажгли на жертвеннике огонь. Бараны, приведенные для жертвы, смирно стояли рядом.
Но когда их хотели подвести к жертвеннику, чтобы пролить в огонь их кровь, бараны словно взбесились. Они начали биться рогами о жертвенник и до тех пор бились, пока не упали мертвыми.
В глубоком и тяжелом молчании разошлись мессенцы по домам.
Бог не принял жертвы. Защиты нет. Бороться бесполезно — Зевс на стороне Спарты: ведь они первыми положили треножники!..
Однажды ночью по всей Итоме вдруг завыли собаки. Пораженные мессенцы вышли из домов. Они увидели, что собаки собрались в стаю и воют на залитой лунным светом площади. К утру они умолкли и ушли из города. Пастухи, пасшие стада на склонах горы, следили за ними — куда пойдут собаки?
Собаки ушли по дороге в Лаконику. Они покинули Мессению.
Это странное, тяжелое предзнаменование лишило мессенцев последних надежд. Они забыли о том, как побеждали спартанцев в боях, как гнали их до самой лаконской границы… Уже ничто не могло вернуть им отвагу. Бог против них — значит, всякая борьба напрасна.
И Аристодем не выдержал, мужество его сломилось. Он больше не мог успокаивать и ободрять народ, потому что пал духом и почувствовал себя бессильным. Поддержать его было некому. Жрец Эпебол, так и оставшийся до конца враждебным ему, словно радовался, что такие страшные, угнетающие дух приметы одна за другой являлись в Мессении. И кто знает, не с его ли помощью вошел в храм Зевса-Итомата спартанец со своими глиняными треножниками?
Аристодем, как и все древние греки, верил в сны, верил, что это боги предупреждают о чем-нибудь человека или предсказывают его участь. Он жил в эти дни с глубоко омраченной душой. И неудивительно, что ему приснился тяжелый, зловещий сон.
Аристодему снилось, что он собирается на войну. Он надел свой медный шлем с красным султаном, надел панцирь, пристегнул меч, взял копье и щит… На столе перед ним лежали внутренности животного — он должен сейчас принести жертву.
Вдруг явилась его дочь. Она распахнула черные одежды и молча указала на свою рассеченную его мечом грудь. Потом сбросила со стола то, что было приготовлено для жертвы, отняла у Аристодема оружие… Вместо шлема надела ему на голову золотой венец, а вместо панциря накинула ему на плечи белый плащ.
Аристодем проснулся в ужасе и тоске. Смерть его близка — в белых одеждах и в золотом венце погребают мессенских царей.
Вскоре ему сообщили, что жрец Офионей снова ослеп. Эпебол тотчас напомнил мессенцам предсказание пифии: «… двое судьбою разверзнут темный покров и вновь сокроются… «
— Предсказание исполнилось! — зловещим голосом повторял жрец. — Теперь, мессенцы, ждите гибели!
Аристодем уже не мог бороться ни с Эпеболом, отнимающим у мессенцев последнее мужество, ни с безнадежностью, которая охватила Мессению.
Аристодем не мог больше жить. После этого сна, когда дочь молча упрекнула его в своей смерти, Аристодем уже не находил покоя.
Как-то ночью, когда его никто не видел, он пошел на могилу своей дочери. Он ударил себя кинжалом в сердце и умер на ее могиле.
Аристодем царствовал шесть лет и несколько месяцев. -И, так же как царь Эвфай, во время всего своего царствования боролся со Спартой, защищая отечество.
Народ мессенский, узнав о смерти Аристодема, пришел в отчаяние. Самый лучший их военачальник умер. Что делать? Как жить?
Собрались на совет. Собрание было тихим, печальным. Многие так пали духом, что готовы были сдаться на милость врагов.
— Мы не сможем противостоять Спарте. Принимать новые бои — только напрасно губить людей. Все равно нам не спасти Мессении, если боги этого не хотят…
Но еще больше было тех, которые не могли представить, что они будут рабами Спарты.
— Это невозможно. Лучше смерть, чем рабство. Лучше смерть, чем торжество над нами ненавистного врага!
На этом совете мессенцы выбрали уже не царя, а полководца, военачальника. Военачальником выбрали Дамиса и дали ему неограниченную власть. Дамис взял себе в помощники Клеониса и Филея, людей отважных и сведущих в военном деле.
Тем временем к Итоме подошли спартанские войска и осадили город. Дамис велел запереть ворота.
— Сдавайтесь! — кричали им спартанцы. — Все равно вы рабы! Сдавайтесь, илоты!
Дамис собрал всех, кто еще мог воевать. Но силы мессенские были не велики, и надежды на победу не оставалось. К тому же кончались хлебные запасы, и мессенцам грозил голод.
Несмотря на всю эту безысходность и безнадежность, у мессенцев еще хватило мужества выдерживать осаду почти пять месяцев. К концу года, чтобы не умереть голодной смертью, они сдались и оставили Итому. Мессенского государства не стадо. У мессенцев больше не было отечества.
Спартанцы, победив, прежде всего разорили Итому. раскидали ее стены и дома до основания.
Мессенский народ уходил из Мессении. Мессенцы пахали и возделывали свою землю, когда были свободными. Но пахать и возделывать ее, будучи в рабстве у Спарты, они не хотели. Уходили в Сикион, в Аргос, в Аркадию, где могли их принять друзья или родственники. Мессеиские жрецы Эпебол и Офионей ушли в Элевсин.
Спартанцы тем временем заняли все мессенские города. Разграбив Мессению, они захватили большую, богатую добычу. В Лаконике, недалеко от Спарты, в местечке Амиклы у них было святилище Аполлона Амиклейского. Там стояла статуя Аполлона — высокий, гладко отесанный столб, с маленькой головой, и висящими по бокам прямыми руками. В знак благодарности они поставили своему Аполлону три больших медных треножника.
Теперь спартанцы хозяйничали на всей мессенской земле. Тех мессенцев, которые остались в Мессении, Спарта принудила принести клятву, что они никогда не отпадут от Лаконики и никакой войны не предпримут. Пашни и сады им оставили. Но половину урожая их полей и садов было приказано отправлять в Спарту. А если умирали спартанские цари или полководцы, мессенцы должны были надевать черную одежду и оплакивать своих господ… А это было для мессенцев тяжелым унижением.
ВТОРАЯ МЕССЕНСКАЯ ВОЙНА
Снова открываю старые книги, и с их пожелтевших страниц сквозь строчки старинного шрифта встает образ Аристомена, героя Древней Эллады, озаренный легендами, увенчанный славой побед и страданиями за родину. Вот он стоит передо мной, подняв копье и заслонившись щитом, на котором от края до края раскинул широкие крылья орел.
Прошло около сорока лет в печали и рабстве мессенской земли. Мессенцы терпели нужду, когда, отдав Спарте половину всего урожая, не знали, как дожить до следующей жатвы. Долина Мессении могла дать хлеба и олив только для тех, кто живет здесь. Она не могла кормить еще и соседнее государство. Значит, тем, кто подчинен и порабощен, приходится голодать, чтобы накормить своих поработителей.
Но еще тяжелее было гордым потомкам дорян бремя обид, бремя унижений. Мессенцы ненавидели Спарту, и ненависть эта не утихала, но все больше росла. Однако рабству не предвиделось конца, и никакого исхода из этого тяжелого положения не было. А кроме того, мессенцев держала клятва не отпадать от Спарты и не замышлять новых войн. Значит, надо молча терпеть, молча ненавидеть и умирать в рабстве.
Так думали старые мессенцы, когда-то проигравшие свою последнюю битву на Итоме.
Совсем иначе думала подросшая за эти годы мессенская молодежь.
То в одном месте страны, то в другом собирались молодые мессенцы и вели строптивые речи.
— Неужели мы всю жизнь должны быть, как ослы, под ярмом? Разве не лучше умереть в сражении за свободу, чем жить в бесславном рабстве? Мы клятвы Спарте не давали!