Страница 63 из 100
– Поставлю в караул взвод спецназа, – язвительно пообещал Мещеряков. – Не волнуйся, сберегу твою телегу. Где офис этого «Борея», знаешь?
– Откуда? – пожал плечами Илларион.
– Ну, мало ли…
Мещеряков назвал адрес. Потом, подумав, добавил кое-что еще. Илларион выслушал его, задумчиво склонив голову, и снова пожал плечами.
– Даже и не знаю, – сказал он. – Нет, за первое, конечно, спасибо, но вот второе.., не знаю. Непривычно как-то. Впрочем, все равно спасибо.
Они уже стояли возле машины. Илларион отпер дверцу и оглянулся на Мещерякова.
– Подвезти?
– Не надо, – сказал полковник. – Не могу я видеть, как ты на ней ездишь, сердце кровью обливается. На такси доберусь.
– Как знаешь. Будь здоров.., и спасибо.
– Не за что, – отмахнулся Мещеряков. – Удачи.
Свернув за угол, Илларион сбавил ход и, дотянувшись, открыл бардачок. В бардачке лежала тяжелая черная «беретта» с двумя запасными обоймами – это было «первое». «Второе» лежало в глубине бардачка, за пистолетом и обоймами, завернутое в шуршащий целлофан.
Илларион не стал пока разворачивать пакет – просто посмотрел на него, пожал плечами и бросил обратно в бардачок.
Он ехал на Крымский Вал.
"Нет ничего нового под луной, – думал Илларион Забродов, гоня визжащую покрышками на слишком крутых виражах «шестерку» по московским улицам. – Большинство философов сходятся на том, что жизнь развивается по спирали. Возможно, но, когда тебе приходится всю жизнь ползти по одному и тому же витку этой спирали, она превращается для тебя в прямую, в лучшем случае – в дугу или круг…
Круг. Все-таки вблизи спираль больше всего похожа на круг. Ползешь-ползешь, а потом вдруг оказывается, что ты только что прополз по здоровенной куче дерьма.
Очистился, пополз дальше. Ползешь-ползешь – долго ползешь, десять лет, двадцать лет, – глядь, а ты опять в дерьме. Присмотрелся – та же самая куча. И запах тот же, и цвет, и даже отпечатки твоих ладоней имеются.
Это, что ли, ваша хваленая спираль? Круг – он и есть круг, по крайней мере, с точки зрения человека, который вторично вляпался в одну и ту же кучу «переработанного продукта»".
Званцев был тогда молодым, красивым и бесшабашно храбрым – как, впрочем, и все они. Для солидности носил усы, – не усы даже, а так, усишки, поскольку ничего лучшего по малолетству взрастить не мог, да и плохо они у него росли: гены пальцем не раздавишь, как авторитетно утверждал один подкованный в этих вопросах прапорщик. Обувался в кроссовки, на руках зачем-то носил тонкие кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Говорил, что для того, чтобы руки не скользили, а на самом деле насмотрелся дурацких фильмов, что в тогдашнем его возрасте было вполне простительно. Им тогда многое прощалось – не только нарушения формы одежды, – поскольку были они воинской элитой и занимались тем, к чему их готовили не один год, натаскивая, как псов. Пожалуй, они одни только чего-то и стоили там – во всяком случае, тогда, когда противника невозможно было просто закидать шапками или расстрелять с воздуха.
Что еще? Зеленый потник на голове, легкий трофейный бронежилет на голое тело, неизменная вязанка гранат через плечо, ослепительная улыбка и безотказный АКМ ну и, конечно, острый, отлично сбалансированный нож на поясе – этакий отечественный Рэмбо, любимец публики и гроза духов. Анекдоты рассказывал так, что все по земле катались, на гитаре играл, как профессионал, пел соответственно – причем без всей этой приблатненно-инфантильной мути. Поэтом не был и не рвался, текстов собственных не писал, а репертуар выбирал из старого и проверенного временем – Высоцкий, Окуджава, Галич, Ким… Классный был парень – лихой, стильный, фартовый и при всем при том далеко не дурак. Любил жизнь, и жизнь его любила: не раз и не два выходил он сам и людей выводил из таких переделок, что даже капитан Забродов, которому уже тогда кто-то приклеил кличку Ас, порой только руками разводил – ну вы, ребята, и даете…
Пили медицинский спирт и молодое местное вино. Баб местных трогать избегали – все тот же подкованный прапорщик громогласно утверждал, что противник не дремлет и использует все виды вооружения – до бактериологического включительно. Хохотали, но такая пропаганда действовала лучше любого брома. Ходили в рейды – взрывали, жгли – и уходили, отстреливаясь, по злым незнакомым горам. Как-то раз веселого молодого старлея – того самого, о котором речь, – представили к ордену. Он тогда раньше духов отыскал в ущелье подбитую «стингером» «вертушку» и вывел двоих оставшихся в живых членов экипажа, в одиночку натянув духам здоровенный нос.
Это спорт у них был такой – духам нос натягивать…
Случались зачистки. Впрочем, «случались» – это не то слово. Про то, что случается регулярно, говорят «планомерно проводились». Ходили повзводно, в очередь, как" в наряд. Зачистка – она и есть зачистка, и что солдатский нужник чистить, что кишлак – удовольствие ниже среднего. Хотя нужник, пожалуй, все-таки приятнее.
А потом вдруг выяснилось, что, оказывается, не все так просто. И вот когда это выяснилось, молодой веселый старлей лишился и ордена, который так и не успел получить, и звания, и вообще всего. Мог бы и сесть, конечно, но генерал-майор Федотов – тогда еще молодой и энергичный полковник спецназа, моложе нынешнего Мещерякова, – сказал, брезгливо кривя рот: «Спецназ позорить не дам», – и капитан Забродов склонил голову перед мудростью начальства, ибо сказано, что начальник всегда прав.
Что, впрочем, не помешало капитану Забродову остаться при своем мнении. Он этим никого не удивил: все знали за ним такую слабость, в том числе и будущий генерал Федотов.
«Пришить надо было дерьмеца, – подумал Забродов, ведя машину по набережной Москвы-реки. – А потом сказать, что так и было.»
К нему тогда пришел мальчишка-срочник с рапортом.
Пришел не по уставу – в обход своего непосредственного начальника – и попросился в другую группу. Не в какую-нибудь конкретную, а просто в другую. Не в ту, которой командовал старший лейтенант Званцев.
Командир роты капитан Забродов почесал в затылке и не слишком приветливо поинтересовался, а что, собственно, не устраивает рядового такого-сякого в старшем лейтенанте Званцеве. Рядовой стал мяться и бесталанно врать что-то про несходство характеров, словно Забродов был ему не ротный, а народный заседатель, а Званцев – не командир группы, а гулящая жена. Капитан Забродов закурил сигаретку и стал внимательно присматриваться к рядовому.