Страница 17 из 100
Честно говоря, они устарели уже в те времена, когда Сервантес придумал своего скорбного дона из Ламанчи.
Но вот находятся же люди, которые всю жизнь воюют с ветряными мельницами… И, что самое странное, сплошь и рядом одерживают победы.
"Да что тут странного, – морщась как от зубной боли, с внезапным раздражением подумал майор Балашихин. – Просто наше время, в отличие от времени Сервантеса, это время профессионалов. Узких, но глубоких специалистов.
И воюет Илларион совсем не с мельницами. Между прочим, похоже, что еще немного, и ему придется воевать со мной.
Сука Званцев. Был сукой, сукой и остался. Правильно его Илларион тогда из спецназа выпер… То есть не он, конечно, выпер, но без него, как я понимаю, ничего бы не было. А этому гаду все как с гуся вода. Хотя, опять же, не все: вон он как вскинулся, когда я ему про Забродова сказал. Помнит науку… Я-то думал, что за столько лет все быльем поросло.
К дьяволу. Все-таки Забродов сгущает краски. Я, конечно, не черт с рогами, но и в ангелы тоже не гожусь. Вот и вся философия: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Кстати, о любви: как там наши голубки?"
Он взял с контрольной панели головные телефоны и прижал один наушник к левому уху. Брови его приподнялись: звуковой фон в наушнике сменился. Теперь там раздавалось ровное гудение, какие-то шорохи и чмокающие звуки – похоже, объекты покинули наконец ресторан и теперь активно обнимались на заднем сиденье такси.
– Ой, что вы, – послышался в наушнике женский голос. – Что же это вы делаете?
– Тише, – заплетающимся языком ответил мужчина. – Тихо, цыпленок. Я тебе что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо… Я сегодня знаешь кто? Я сегодня орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не перечь…
Два дня, которые потрясли мир…
– Ой, какой вы… Ой, какой он у вас твердый! Да подождите же, подожди…
Женщина тихо рассмеялась – так, что даже у сидевшего в прокуренной жестянке микроавтобуса Балашихина по спине побежали резвые мурашки. «Ну артистка, – подумал он с уважением. – Тоже профессионалка». Он очень живо представил себе каменный затылок таксиста и от души пожалел его: чего только ему не приходится выслушивать в течение смены!
Он убрал наушник от уха и прислушался к тому, что происходило снаружи. Пьяный, похоже, ушел – с улицы не доносилось ни звука, микрорайон спал. Он сделал вопросительное движение бровями.
– Ушел, ушел, – вслух подтвердил молодой. – Свалил, бродяга. Сейчас, наверное, его жена уже скалкой лупит. Ну чего они там? – спросил он, кивая на наушники.
– Процесс пошел… Сам послушай.
Молодой взял наушники и некоторое время с интересом слушал. Лицо его при этом жило собственной, весьма интенсивной жизнью: казалось, еще немного, и он начнет облизываться как кот на сметану.
– Это ж надо, как она его обрабатывает, – сказал он, возвращая наушники на место. – Даже завидно.
– Нашел, чему завидовать, – фыркнул Балашихин. – Весело веселье, тяжело похмелье.
– Это факт, – согласился молодой. – Но сейчас-то ему до похмелья далеко.
– Не так далеко, как хотелось бы, – буркнул Балашихин, у которого при мысли о предстоявшем его объекту похмелье почему-то испортилось настроение. – Включи-ка монитор, надо проверить аппаратуру. И вообще пора браться за дело.
Молодой нажал клавишу на пульте, и над их головами ожил монитор. На экране появилось изображение небогато обставленной комнаты. Это была проходная комната в двухкомнатной хрущевке, служившая, судя по всему, супружеской спальней. В обстановке квартиры сквозила благопристойная, слегка прикрытая клетчатыми пледами нищета, и Балашихин с трудом подавил вздох: картина была знакомой до слез. Совсем недавно он сам выделывал головоломные акробатические трюки на грани между полуголодным существованием и настоящим голодом. Ему стало жаль «клиента», который в данный момент уверенно мчался навстречу собственной гибели на заднем сиденье такси – пьяный, счастливый и с подосланной бабой в обнимку. Он решительно растоптал в себе эту жалость: клиента никто не заставлял заглатывать первый же брошенный крючок до самых кишок… «Орел», блин.
Изображение было цветным и очень четким – можно было разглядеть каждую деталь.
– Говорит и показывает Москва, – тихо сказал Балашихин. – Наши камеры установлены…
Молодой хохотнул.
– Да уж, – сказал он, – репортажик получится праздничный. А изображение!.. А цвет!.. Умеют делать, сволочи.
– Умеют, – согласился Балашихин.
Он знал, что оборудование было закуплено совсем недавно на специализированной выставке в Цюрихе и обошлось Агапову в астрономическую сумму. Тогда, в марте, это показалось Балашихину обыкновенным пижонством окончательно возомнившего себя пупом земли «нового русского». Однако теперь, в свете некоторых обстоятельств, такая громадная трата уже не представлялась ему бессмысленной… «Возможно, – подумал он, – эта начиненная полупроводниками и микросхемами жестянка в конечном итоге решит все.» Само собой, Званцев не посвящал его в подробности, но Балашихин и сам был не лыком шит и отлично понимал, что речь идет о жизни и смерти.
Он взглянул на часы. От ресторана до дома этого придурка было рукой подать, тем более на такси. Объект вот-вот должен был появиться в поле зрения скрытой камеры. Отставной майор закурил и решительным жестом надел на голову наушники, разом сделавшись серьезным и сосредоточенным. Эмоции были отодвинуты в сторону, чтобы не мешали работе.
Его напарник, придав лицу тоже деловое выражение, извлек из-под контрольной панели вторую пару головных телефонов и последовал примеру Балашихина. Они стали ждать, покуривая и не сводя глаз с монитора.
Ожидание было недолгим. Вскоре на экране появилась парочка, за перемещениями которой они до сих пор наблюдали только с помощью радио: неказистый мужчина примерно такого же возраста, что и Балашихин, одетый в поношенные серые брюки и защитного цвета матерчатую летнюю курточку, и рыжеволосая секс-бомба, старательно косившая под застенчивую провинциалочку.
Впрочем, эти ее старания заметно шли на убыль, уступая место усилиям совсем иного толка: клиент, как было точно подмечено в одном культовом фильме, уже созрел, и теперь дамочка делала все, чтобы майор Балашихин и его напарник смогли получить как можно более откровенные и качественные кадры. Она буквально волокла клиента за собой, ухватив за ширинку брюк, под которой угадывалось некое цилиндрическое вздутие, напоминавшее свернутый в трубку журнал «Юный натуралист», не забывая при этом строить из себя жертву сексуальных домогательств.