Страница 90 из 223
— Так я уже поставила. Запомнила ещё вчера, что и как. Я же многое видела, только сказать не могла, язык не слушался почему-то. И слова…
Я захожу в дом и испытываю лёгкое потрясение. Она не только поставила кипятить чайник, но и застелила стол скатертью, выставила чашки, достала сахар, салфетки разложила. Увидела, должно быть, в окошко, что мы с Яном заняты, и тоже решила подсуетиться, порадовать. А я-то совсем недавно ляпнула, что меня больше ничем не удивить! Нет, я, конечно, была готова к изменениям, но к таким разительным…
— Так что — слова? — спохватываюсь.
— …никак не давались. Я забыла, что и как называется. А сегодня проснулась — и поняла, что могу говорить. Здорово, правда? — Машинально киваю. Ян по стеночке просачивается мимо нас в ванную, растеряв весь боевой дух. У него очередная стадия «девчонкофобии».
Геля с удивлением смотрит вслед. Точно, всё вчера примечала. Запомнила ведь, что мальчик — товарищ по играм, по рисункам, друг. Вот ей и непонятно, почему он сейчас такой странный, её избегает.
— Иди-ка сюда, — отвлекаю. В шкатулке нахожу несколько атласных лент, и Геля, не задумываясь, выбирает из них красную, такую же, как на куколке. Не торопясь, сама её вплетает. Глаза так и лучатся от удовольствия, ей всё в радость, самые простые действия.
— Геля, — решаюсь я спросить, — а как много ты помнишь?
Она серьёзнеет.
— Я помню себя уже здесь, и то, как ты меня окликнула. Что-то было раньше… — Сжимает виски, качает головой. — Нет, то совсем смутно. Помню, как Мага угадал, как меня зовут. И Яна, и… — она вдруг заливается краской. — И Михаэля. А что до того было — нет, никак. Голова болит, когда пытаюсь…
— Стоп-стоп, — прерываю поспешно. — Болит — не напрягайся. Есть тут у нас один специалист по ментальным блокам, он тебе поможет, будь уверена. Кстати, а почему ты его так назвала?
Она хлопает ресницами. Снова краснеет.
— Ужасно сложное имя. Так привычнее.
Да? Что ж, не буду её смущать. Привычней, так привычней. Может, в их краях действительно полным-полно таких имён: Михаэль, Габриэль, Тариэль… Надеюсь, что к знакомому созвучью прицепится однажды какое-нибудь воспоминание, поможет восстановить хоть какую-то картинку. Домой девочке уже не вернуться, но всё же с памятью лучше, чем совсем без неё. Прошлое нужно всем.
Я смотрю на Гелю с умилением. Теперь, когда она, наконец, заговорила — можно не сомневаться, окончательное выздоровление не за горами. У меня к ней множество вопросов, и я не знаю, с чего начать, но тут в разговор вмешивается закипевший чайник и волей-неволей разрушает идиллию.
К чайнику Гелю пока не подпускаю — мало ли, уронит, ошпарится, а вот пирог порезать, красиво разложить по тарелкам овощное рагу, посыпать свежей зеленью — это пожалуйста. Ненавязчиво за ней приглядываю. Движения у неё изящные, уверенные и лишь иногда замедлены, но не от внезапного ступора, как случается, когда человек на ходу забывает, что собирался сделать — нет, просто она не слишком хорошо ориентируется в новой обстановке. Как я, например, когда попаду на чужую кухню, испытываю затруднение при поисках ножей-вилок, полотенец, мусорного ведра — логически знаю, где эти предметы должны быть, но иногда и не с первого раза нахожу… В общем, девочка адекватна. Я довольна. И вдруг чувствую, словно громадная гора скатывается с моих плеч.
Погоди, шепчет внутренний голос. Ты же не оставишь её вот так сразу? У тебя ещё несколько деньков впереди, чтобы убедиться: теперь она не пропадёт. И можешь ехать в квест спокойно…
За завтраком Ян сидит, словно аршин проглотив, замкнутый, закаменевший лицом. Косит на Гелю чуть ли не с враждебностью. Она словно не замечает — ухаживает за ним, как за братишкой, чай наливает, пододвигает мёд, а парень то краснеет, то бледнеет попеременно. Гелю это огорчает.
— А рисовать будем? — растеряв весёлость, робко спрашивает после завтрака. Ян смотрит с сомнением, но обидеть отказом не решается, и потому командует:
— Ладно. Неси уж. Видела, куда я вчера всё убрал? Там, в зале…
Она срывается за тетрадями и карандашами. А я тереблю его:
— Ян, ты что такой замороженный? Можно подумать, ты её боишься.
Он даже ёжится.
— Понимаешь… — И выдаёт: — Воспитанная она больно. Так и боюсь сдуру чего лишнего ляпнуть.
— У-у, — говорю с облегчением. — А я то уж думала… Не комплексуй. Она нормальная девчонка, просто в другом обществе росла, где свои обычаи. Мы же все — из разных миров, и ничего, приспосабливаемся. Я тебе тоже наверняка со своими странностями кажусь.
— Ты ж не важничаешь, — смущённо говорит он.
— И она не важничает. Поди, помнит, что ещё вчера её с ложечки кормили и носились, как с дитём. Она тебе, между прочим, благодарна за то, что помог с рисованием, видишь, как они ей память раскручивают. И огорчается, что ты он неё нос воротишь.
— Так я…
— Идите-ка вы оба в зал да ставни откройте, чтобы света было побольше. Столы там большие, за любым разместитесь. А тут вы только под ногами будете путаться. Я, считай, два дня на кухне не занималась, приберусь немного.
Пусть учатся приспосабливаться друг к другу. Это тоже воспитание.
У меня внутри включается какой-то моторчик, требующий немедленных действий. И под требования эти как раз подходит небольшая уборка, затворение супчика на обед, заодно я ставлю томиться картошку в сметане — в самом лёгком печном жару, там она через пару часов станет розовой, с пенками. Ношусь по кухне, как доморощенная ведьма на помеле, не забывая время от времени с любовью поглядывать на заветный букет, и даже успеваю привыкнуть к далёким неумолчным колокольчикам. Только мысли иногда путаются, забегая одна за другую. И думаю, не пора ли предложить ещё раз чаю ребятам, что-то они там засиделись…
Меня отвлекает деликатный стук в дверь. Не с парадного входа, сразу видно — свой человек, знает, где сейчас могут быть хозяева. Взлётное настроение стремительно падает, потому что каждый удар в дверь отдаётся в голове пушечным выстрелом. И открываю я благородному сэру, держась за висок и невольно морщась, чем, конечно, сразу же привлекаю его светлое внимание.
Не сводя с меня глаз, он железными пальцами берёт меня за плечи и поворачивает к свету. Его аура кажется мне настолько ослепляющей, что я даже зажмуриваюсь.
— Иоанна, — говорит он с упрёком, — вас невозможно оставить одну! Почему, стоит мне хоть немного ослабить внимание, вы попадаете в какие-то неприятности? — Он настойчиво усаживает меня на стул. — Смотреть в глаза, моя дорогая, я не закончил… В ушах звенит? Давно? Что, с утра? И вы до сих пор в таком состоянии?
Впервые в его голосе я слышу скрытое раздражение.
— Я же просил не экспериментировать без меня с лунным светом!
— Это не лунный свет, — подаёт голос Геля за его спиной. Конечно, она ведь тоже услышала, как стучали, и сунулась полюбопытствовать. Ладонь сэра так и застывает у меня на лбу. — Это Ванечка делала мне куклу. Не сердитесь на неё, Михаэль.
То, что она подходит ближе, я и так понимаю, по тому, как сэр забывает о своей руке, которую я осторожно отвожу ото лба. Он спохватывается.
— Подождите, дорогая… — Кому это он, мне или Геле? — Мага, у тебя с собой всегда несколько пустых колец, я знаю. Выдели, будь добр, несколько штук для Иоанны.
Мага? Он здесь?
Угу. Нарисовался на пороге. Скептически оглядывает меня, обшаривает взглядом с головы до пяток… и вдруг я понимаю: не обшаривает, а сканирует, это просто ощущение такое, не из приятных. А сам, между прочим, всё торчит за дверью. Затем выразительно смотрит куда-то наверх. Видя, что я не понимаю, пожимает плечами, и, не касаясь косяка, тянется к притолоке; помедлив, выуживает мой нож, заряженный на луне. Выуживает небрежно, двумя пальчиками и с явным отвращением на морд… на лице. Я собираюсь подняться, но он легонько хлопает меня по плечу, осаживая; не глядя, швыряет нож на подоконник.
— Тихо, тихо. Явный передоз у тебя, не дёргайся. Хлопнешься ещё в обморок — возись тут с тобой…