Страница 42 из 77
– Никакая. Я не стал бы убивать ученого. А если бы тебе приказали?
А кто мне может приказать?
Вот и выходило, что поставить себя на место убийцы Глеб никак не мог. Но существовала лазейка.
«А что если бы мне представили Кленова как вора в законе или главаря преступного клана, казнокрада, кровожадного маньяка? Я бы его убил. Вполне могло случиться, что стрелявший в Кленова, а убивший майора Грязнова, не знал, кто его жертва. Ему просто заплатили за то, чтобы человека не стало, и убийца свое дело сделал… – мысли Сиверова опять вернулись на прежние круги. – Но заказчик-то знает, кто такой Кленов, и убийца-свидетель, даже дорогой профессионал, чисто убравший Кленова, ему будет мешать…»
Из этого напрашивалось предположение, что убийцу уже ликвидировали, и найти его не удастся.
«Остался только контролер, и если я сумею найти его, то выйду на заказчика», – заключил Слепой, допивая остывший кофе.
Глава 11
Пока человек жив, ему трудно поверить в неизбежность смерти. Умом он понимает: смерти не избежать, но что бы с ним не случалось, он подсознательно уверен: его смерть обойдет стороной. Пусть пройдет она очень близко, пусть даже ее дыхание, холодное и парализующее, коснется его лица, пусть свет померкнет, но даже умирая, человек продолжает верить, что мрак, опустившийся па него, рассеется, и он вновь увидит свет.
Да, все люди верят, смерть – это то, что случается с другими. Наверное, именно поэтому они так беспечны, именно поэтому рука курильщика тянется к сигарете, а любитель спиртного, уже не имея сил подняться из-за стола, вновь и вновь наполняет рюмку. И пьет с отвращением, будто хочет испытать свой организм на прочность. Каждый по-своему рискует жизнью. Кто-то – за праздничным столом, кто-то – уходя с альпинистским снаряжением в горы, кто-то – проносясь в автомобиле на красный сигнал светофора. Не зря же придуманы поговорки: «риск – благородное дело», «кто не рискует, не пьет шампанское»…
Самым распространенным риском, самой расхожей игрой со смертью является оттягивание визита к врачу.
Этим грешат практически все. Мало кто думает о том, что лечение – это одно из слагаемых со знаком плюс в формуле жизни, а не дни, вычеркнутые из бытия. Дела, отдых, встречи – всегда найдутся оправдания, чтобы не лечиться. И как бы ни было плохо, даже люди, знающие о существовании смерти не понаслышке, сами являющиеся ее посланцами, до поры до времени верят, что они бессмертны.
Да, вера в то, что мы смертны куда слабее веры в существование загробной жизни. Вот такой уж парадокс, кстати, объясняющий многие абсолютно безумные поступки.
Бывший спортсмен Николай Меньшов хоть и не был медиком, но прекрасно понимал, что творится сейчас в его организме. Он помнил рентгеновский снимок, который при нем месяц тому назад разглядывал врач. Николай Меньшов тогда все еще чувствовал на зубах комки мела, хоть уже дважды полоскал рот.
Раствор, который ему дали выпить прежде чем сделать снимок желудка, был отвратительным.
– Ну вот, видите, – говорил врач Меньшову так, словно разговор шел о ком-то третьем, – язва все увеличивается. Если бы она у вас была расположена на верхней части стенки желудка, я бы мог вас поздравить. Обострения наступали бы сезонно, лишь два раза в год, весной и осенью. Вы, наверное, даже не обращались бы ко мне, думали бы, обычный гастрит. А у вас язва в самом «неподходящем» месте, какое только можно придумать – в низу желудка, – к тому же, она намного увеличилась. Много, мало – это понятия относительные, – почему-то очень весело сообщил пациенту врач, – есть случаи, когда и доли миллиметра решают судьбу. Вот снимок, сделанный полгода назад.
А теперь судите сами.
Меньшов видел небольшую впадинку – белое пятно раствора, проглоченного им перед рентгеном.
– Стенки здорового желудка непроницаемы для соляной кислоты, которая составляет львиную долю желудочного сока, но, если оболочка повреждена, вы, дорогой мой, начинаете переваривать собственный желудок. Ваша язва постоянно находится в контакте с кислотой, еще немного, и она окончательно проест стенку желудка. Прободная язва – вот как это будет называться. И тогда самое большое, что я вам могу гарантировать, – шесть часов жизни. А случиться это может в любой момент.
Меньшов с усилием сглотнул загустевшую слюну, вновь неприятно скрипнул на зубах меловой раствор.
– Я могу повременить неделю, две?
– Мой вам совет – ложитесь на операцию немедленно.
– Я не могу сейчас.
– Дело ваше, – врач положил рентгеновские снимки в конверт. – Не люблю иметь дело с молодыми пациентами, они не дорожат жизнью. Другое дело – старики, для них жизнь – как деньги, которых осталось совсем мало.
«Да, время – деньги», – подумал тогда Меньшов и поднялся из неудобного кресла с холодными никелированными подлокотниками.
– Я вам обещаю, доктор, что через две недели лягу на операцию.
– Вы не мне обещайте, а себе.
С того дня прошло уже около месяца. И чем бы ни был занят Николай Меньшов, проклятая язва, пронзительной болью давала о себе знать.
«Еще один день, – решил Николай после встречи с Витаутасом Гидравичюсом в аэропорту. – Деньги в кармане, я могу ехать».
Но Меньшов был человеком осторожным. Хоть он и жил один, но гарантии, что в его доме никто не побывает в отсутствие хозяина, у него не было – пусть даже случайным визитером окажется не человек, подосланный заказчиком, не представитель правоохранительных органов, а случайный вор, забравшийся в квартиру, несмотря на двойные стальные двери, внутри которых, как уверял рекламный проспект фирмы по установке охранных систем, находится порошок, при нагревании выделяющий слезоточивый газ: тому, кто попробует резать дверь автогеном, не поздоровится.
Меньшов жил в квартире, принадлежавшей его двоюродному брату. А брат с семьей жил в его квартире, подальше от Центра, зато более просторной – двухкомнатной. О роде занятий Николая в квартире говорило немногое, но и это немногое предстояло надежно упаковать и не менее надежно спрятать.
Меньшов аккуратно закрыл дверь и присел на диван, прислушиваясь к своему организму. Боль на время отпустила. Привести в порядок однокомнатную квартиру – дело недолгое, да все руки не доходили. На ковре, прибитом к стене, висело несколько спортивных медалей – память о прежней жизни Николая, когда он занимал призовые места в соревнованиях по многоборью. Сегодня ему казалось, что позолота потускнела, а ленточки на медалях выцвели.
Рядом с медалями были приколоты фотографии; все они касались прошлой жизни Николая Меньшова – спортивной. Снимки были разные – черно-белые, цветные, большие и маленькие, но на всех без исключения лица людей светились неподдельной радостью.
И немудрено: объектив фотоаппарата запечатлел памятные для них моменты – победы в соревнованиях.
На каждом снимке присутствовал и Николай Меньшов. Ниже второй ступеньки пьедестала он не опускался, золотые и серебряные медали, висевшие на поблекших лентах рядом, сияли на снимках новизной.
Меньшов усмехнулся – но как не похожа была его сегодняшняя улыбка на улыбку с тех фотографий. Он вытаскивал булавки, складывал снимки, некоторые подолгу разглядывал.
Наконец на стене остался только один. На переднем плане расположилась шеренга из десяти спортсменов, ставших обладателями золотых медалей. На приземистом здании атлетического манежа, видневшемся в левом углу фотографии на заднем плане, можно было разглядеть транспарант: «Привет участникам спартакиады народов СССР!»
Меньшов собрал булавки в ладонь, взял в руки пожелтевший по краям фотоснимок, сел за стол. Он не отрываясь смотрел на лицо девушки, совсем еще девчонки. С глянцевой фотобумаги улыбалась Светлана Жильцова, получившая в тот год, больше десяти лет назад, золотую медаль за победу в соревнованиях по стендовой стрельбе. Она стояла в самой середине шеренги, и Меньшов не мог выдержать ее ясного взгляда, пришедшего из прошлого. Ему вспомнился день окончания соревнований, вспомнилось, как в честь призеров устроили банкет, а потом все вместе вышли сфотографироваться на улицу.