Страница 41 из 77
– Ага.., давай встретимся сейчас же. Ты мне отдашь бутылочку, а я се передам криминалистам.
И утром, если там что-то есть, у меня будет информация.
– Вот это дело. Другого ответа я и не предполагал услышать.
– Если будет еще что-нибудь – звони.
– Нет, теперь уж до утра звонить не буду.
Через сорок минут генерал Потапчук лично принес пузырек от «Де-Нола» в лабораторию ФСБ, где дежурили несколько криминалистов. Им было приказано как можно скорее обработать находку. Генерал дождался, пока ему не сообщили:
– Да, на этой бутылочке есть один достаточно хороший отпечаток указательного пальца и два фрагментарных, смазанных. Но возможно, удастся на компьютере восстановить и их.
Это было, конечно, не много, но получше, чем ничего.
А Глеб Сиверов, пока криминалисты колдовали с отпечатками, сидел у себя в мансарде в старом арбатском доме и рассуждал, как должен вести себя человек, у которого, по меньшей мере, запущенная язва. Естественно, все еще предстояло уточнить, поговорить с медиками по поводу таблеток и о предполагаемом потребителе этих лекарств.
Но скорее всего, язва запущена до крайней степени, если человек, не выдержав, принял таблетки на глазах у свидетелей, а затем – что можно сделать, только лишь когда боль помрачит разум, – выбросил пузырек в мусорное ведро, даже не подумав, что на нем, возможно, остались отпечатки и что по названию препарата тоже можно вести поиск, медленно сужая кольцо.
Такой поиск, конечно, дело долгое, и в нем должно участвовать большое количество людей. Естественно, можно озадачить ФСБ, Потапчук поднимет на ноги всех своих бойцов, оперативники начнут рыскать у регистратур поликлиник, по больницам и госпиталям.
Но таким способом можно спугнуть того, кого ищешь, и тогда он уйдет.
"А что, если, – вдруг мелькнула мысль, – этот больной уедет лечиться за границу? Тогда пиши пропало. Ладно, дождемся утра, как говорится, утро вечера мудренее. Возможно, криминалисты скажут свое слово. Шансов, конечно, немного, заказчиком является спецслужба, а там не идиоты, и абы кого нанимать не будут, не станут обращаться к криминальному миру.
Но обнадеживает то, что, скорее всего, человек, приходивший под видом связиста к Баратынским, просто-напросто контролер, мелкая сошка, которой поручили проверить, убит Кленов или нет и видел ли кто-нибудь убийцу. С одной стороны, мелкая сошка – это мало. Но если это контролер, то он должен был получить от кого-то приказ пойти в этот дом, а потом и доложить о результатах проверки. А такие сведения передаются не последним людям, максимум, существует одно или два передаточных звена. Итак, если его найти, если он еще жив, потому что, если работали действительно профессионалы, его может уже и не быть… На след убийцы майора Грязнова он, конечно, не наведет, а вот нащупать через него заказчика можно попытаться… Можно… И что же это даст?.."
Мозг Глеба напряженно работал. Он понял, что вести дальнейшие рассуждения ему будет легче, если он воспользуется своим излюбленным приемом: поставит себя на место преступника, на место контролера, приходившего в квартиру Баратынских.., или представит себя на месте майора Грязнова. Только тогда, только таким способом можно нарисовать, вообразить более-менее соответствующую действительности картину. Но лучше всего не специально воображать себя на месте подозреваемых, на месте тех, кого ты хочешь поймать, а довериться подсознанию и дать ему волю, слушая музыку.
Этот метод был давно проверен и не раз оправдал себя. Поэтому Глеб поднялся с кресла, поставил перед собой чашку крепко заваренного кофе и включил музыкальный центр. Движения его были неспешны, обстоятельны, как всегда. Он, естественно, поставил Вагнера, и не новые записи, которые могли восхитить исполнительским мастерством музыкантов, свежими интерпретациями, неожиданными поворотами и находками, а старую, привычную запись, слышанную им десятки раз, ту, где все знакомо до последней ноты, безукоризненно чистую в исполнительском отношении. Именно ту интерпретацию, ту редакцию, которая его, как тонкого ценителя, устраивала на все сто процентов. И он знал: сейчас его уже ничего не отвлечет, его внимание будет сосредоточено. Он весь без остатка будет поглощен музыкой и, как губка, начнет вбирать ее в себя. Он перестанет думать о майоре Грязнове, застреленном в подъезде, не будет думать о Викторе Павловиче Кленове, о семье Баратынских, о высоком мужчине со светлыми волосами, ходившем под видом монтера, он даже перестанет думать о себе. Он будет слушать музыку, впитывать звуки, а его подсознание сделает свое дело. И возможно, не успеет закончится компакт, как он получит ответы на все мучившие его вопросы.
Зазвучал первый перебор арфы. Глеб опустился в кресло, взял чашку с кофе, закрыл глаза. Чего-то не хватало для того, чтобы сосредоточиться, и он понял – сигареты. Ее можно даже не курить, главное, взять в пальцы и зажечь. Пусть она горит, пусть превращается в пепел, источая аромат. Пусть этот пепел все время держит его в напряжении, грозя осыпаться.
Это подстегнет его подсознание, заставит работать как можно быстрее, на предельной скорости.
Он словно бы включит внутренний секундомер, и стрелка быстро побежит, отсекая секунды прожитой жизни. И настоящего у него уже не останется – только прошлое и будущее. Он как бы выпадет из времени, вознесется над ним и с той высоты, возможно, увидит всю панораму. Такое уже случалось и не один раз.
Глеб взял сигарету, размял ее в пальцах и, почти незатягиваясь, прикурил. А затем, откинувшись на спинку кресла, втянул запах дыма. Ему показалось, что музыка становится громче, что стены исчезают, исчезает все, и уже непонятно, где верх, а где низ, где враги, где друзья, все становится ничтожно маленьким, почти никчемным, существует только огромный поток жизни, бесконечный во всех направлениях. Но и он проносится мимо.
И единственная точка отсчета, с чего все начинается и чем кончается – это он сам, его воображение. При желании можно сжать мир до размеров этой точки, а можно и самому раствориться в этой бесконечности, исчезнуть вместе со звуками. И реальным останется лишь эхо, легкая вибрация в бесконечном пространстве.
Все пришло в гармонию. И даже если бы сейчас ожил телефон, его звонок прозвучал бы гармонично, слился бы с музыкой Вагнера, словно в оркестр добавили еще один инструмент.
«Вот только верхняя пуговица жмет», – Глеб сделал глоток уже не обжигающего кофе, поставил чашку на стол и расстегнул пуговицу, моментально вернувшись в реальный мир.
Музыка была музыкой, сигарета – сигаретой, а кофе – такой, как всегда. А Глеб был всего лишь человеком, одним из многих, которому не дано видеть сквозь стены, не дано предугадывать будущее. Но разобраться в настоящем и прошлом – его долг, он должен это сделать. Если он докопается до истины, то уже потом, опираясь на предположения и, возможно, на неопровержимые факты, сможет предугадать будущее, сможет предвидеть то, что произойдет через несколько дней или через несколько недель.
В Москве стояла глубокая ночь. Но наш мир устроен так, что если в одном месте светит луна, то в другом сияет солнце, где-то зима, а где-то лето.
«Удивительно, я ночью, а кто-то днем, но, получается, одновременно, думаем о Кленове. Мы с Потапчуком пытаемся его спасти, защитить всеми доступными способами, а кто-то хочет убить и придумывает для этого различные способы. А если бы мне предстояло убрать доктора Кленова, как бы поступил я? Кленова охраняют, даже неизвестно, где он сейчас живет, где спит, что ест, с кем пьет. К нему не подступиться, есть только сотрудники, но с ними он работает не первый год. Так что свежего человека ему не подсунешь, за этим следят строго».
И тут Глеб остановил поток своих мыслей, поняв, что начал не с того, с чего бы следовало.
"А согласился бы я убить Кленова? – и тут же возник следующий вопрос. – А сколько денег заплатят за убийство российского ученого? Сколько бы запросил ты, Глеб, – сам у себя спросил Сиверов, – какая бы сумма тебя устроила? – И тут же ответил: