Страница 66 из 77
Слепой взял лежавшую на соседнем сиденье коробку, развязал ленту и не без труда развернул скрепленную полосками прозрачного скотча цветастую бумагу. Внутри оказалась подарочная коробка из-под зефира в целлофановой упаковке, которая выглядела точь-в-точь как заводская. "Чтоб тебя", – пробормотал Сиверов, представив, каково ему пришлось бы, если бы пистолет понадобился срочно. Ободрав целлофан и разорвав бумажные ленточки, которыми крышка коробки была прикреплена к донышку, наконец-то добрался до содержимого.
В уютном гнездышке из самой обыкновенной ваты лежал револьвер – здоровенный, как в кино про ковбоев, "смит-вессон" модели 29, самый мощный из существующих в мире револьверов. Глеб знал, что дульная энергия этого почти полуторакилограммового чудища на тридцать процентов превосходит данный показатель у ближайших соперников; в переводе на простой язык это означало, что этот чудовищный револьвер способен прострелить навылет толстую дубовую доску, а заодно сломать стрелку кисть силой отдачи. Сорок четвертый калибр, патроны "магнум"... шесть штук в барабане и еще шесть – тут же в коробке, россыпью.
– Болван, – добавил Глеб к уже сказанному, имея в виду "Валдиса".
У него возникло подозрение, что этот обтерханный деятель украл револьвер там же, где и машину, уж очень дорогая и непрактичная была пушка. А может, он всерьез считал, что Круминьш, раз уж до сих пор играет в рыцарей, не снимает латы, даже когда ложится спать? Тогда, конечно, дополнительная убойная сила не помешает... Ах, чтоб тебя, идиота!.. И этот длиннющий ствол... Куда, спрашивается, Глеб должен его засунуть?
Открыв бардачок, Сиверов раздраженно швырнул туда револьвер. Коробка, оберточная бумага, лента и даже рваная целлофановая обертка отправились следом. "Кр-р-ретин!" – проворчал Глеб, подумав при этом, что "Валдис" не зря просил его не открывать коробку при нем – понимал, наверное, что московского гостя такой подарочек вряд ли обрадует.
Идти в дом с этой штуковиной было решительно нельзя. Если случится невозможное и Круминьш окажется ни в чем не виноват, он сразу же вызовет полицию. Черт, да он просто не откроет дверь, издалека углядев под одеждой визитера эту противотанковую пушку! Дверь придется высаживать, а высадив, сразу стрелять, поскольку Круминьш уже доказал, что мужчина он серьезный и без боя не сдастся. Выстрел из этой мортиры поднимет на ноги весь поселок, полиция прибудет через минуту-другую, и времени на поиски энклапиона у Глеба, таким образом, не останется. Даже если Круминьш настолько глуп, что хранит его на виду...
"Как сумеем, так и сыграем", – подумал Сиверов, открывая дверцу и выбираясь из машины. Со стороны моря по-прежнему тянуло ровным прохладным ветром, на задних дворах аккуратных коттеджей негромко шумели, покачивая темно-зелеными кронами, искривленные штормами сосны. Глеб в последний раз огорченно вздохнул, а потом пожал плечами: что делать, случается и такое. Одно было хорошо: инцидент с револьвером так его разозлил, что он окончательно проснулся и чувствовал себя готовым голыми руками свалить хоть африканского буйвола.
Слепой остановился перед украшенной геральдическим щитом с орденской эмблемой калиткой и нажал на кнопку укрепленного на каменном столбике электрического звонка. Звонок был оборудован переговорным устройством; положив ладонь на круглое навершие одного из служивших прутьями калитки мечей, Глеб стал ждать ответа. Вместо ответа он услышал щелчок открывшегося замка и почувствовал, как калитка под его рукой подалась внутрь.
Сиверов двинулся по вымощенной каменными плитами дорожке меж двух рядов живой изгороди. За волнистым, цвета темного янтаря, стеклом входной двери мелькнуло какое-то светлое пятно; из этого следовало, что Круминьш уже добрался домой с железнодорожного вокзала. Впрочем, это мог быть кто-то из прислуги, оставленный присматривать за домом в отсутствие хозяина.
Дверь открылась. Перед ним стоял Круминьш собственной персоной – такой же, как на переданных "Валдисом" фотографиях, разве что одетый по-домашнему, в просторную светлую блузу без ворота и потертые старые джинсы. Вблизи он выглядел немного старше, чем на фотографиях, и, припомнив показания псковских свидетелей, соседей покойного Мигули, Глеб подумал, что перепутать его с тридцатипятилетним можно было только в темноте и с очень пьяных глаз. Ну, так ведь свидетели и сами этого не скрывали...
Круминьш был высок и явно очень силен, но не грузен, хотя сильные, обладающие большой мышечной массой люди в его возрасте обычно теряют юношескую стройность. Волосы у него были светлые, на висках и надо лбом густо перевитые серебряными нитями, серо-зеленые глаза смотрели из-под густых бровей без особой теплоты, но и без ожидаемой Глебом настороженности. Этот тип либо обладал железными нервами, либо настолько обнаглел, что мысль о возможном преследовании даже не приходила ему в голову.
Он что-то спросил по-латышски. Сиверов отрицательно покачал головой и, послав хозяину самую обезоруживающую из своих улыбок, сказал:
– Простите, я не знаю латышского.
Даже после этого заявления Круминьш не проявил признаков волнения. Он едва заметно усмехнулся и, чуть помедлив, с сильным латышским акцентом произнес по-русски:
– Значит, полноправным гражданином Латвии вам не стать. Чем я могу быть полезен?
По-русски он говорил, с видимым трудом подбирая слова. Примерно так же звучал искаженный автоответчиком голос, записанный на пленку в квартире убитого Телешева. "Отдай энклапион и сдохни", – захотелось сказать Глебу, но он снова улыбнулся, на этот раз немного смущенно, и спросил:
– Вы ведь Ивар Круминьш, верно?
– С утра был им, – не стал отрицать хозяин.
– Видите ли, я приехал издалека специально для того, чтобы переговорить с вами.
– О, это большая честь, – хозяин даже не пытался скрыть иронию, которая, впрочем, не показалась Сиверову злой. – Что ж, прошу. Держать гостя на пороге не в моих правилах.
В прихожей, которую очень хотелось назвать холлом, где опирающиеся на мечи чучела в сверкающих латах отражались в натертом до блеска паркете, а витраж под потолком бросал разноцветные блики на украшенную старинным гобеленом противоположную стену, Глебу почудился тонкий аромат знакомых духов. Так пахло в самолете от Анны, и было непонятно: то ли одежда Сиверова насквозь пропиталась этим запахом, то ли попутчица так поразила его воображение, что у него начались обонятельные галлюцинации.
– Вы, наверное, проголодались с дороги? – обернувшись через плечо, вежливо осведомился Круминьш.
– Благодарю вас, я сыт, – солгал Глеб. – А вот от кофе, если предложите, не откажусь.
– Тогда пойдемте на кухню, – предложил хозяин. – Вообще-то, я не принимаю там гостей. Просто боюсь, что кофе остынет, пока я его оттуда донесу.
– Ничего не имею против, – заявил Сиверов. – Я, как всякий советский человек, вырос между улицей и кухней.
– Советский человек, да... – задумчиво повторил Круминьш. – Я могу сказать то же самое о себе. Но это было так давно! Прошу вас, присаживайтесь. Что бы вас ко мне ни привело, я рад, что за этим столом хоть раз посидит кто-то, кроме меня и прислуги.
Глеб отодвинул тяжелый дубовый стул и уселся за стол, по которому, владея кое-какими навыками, можно было неплохо покататься на велосипеде. Хозяин уже орудовал у плиты. Кофе он заваривал по старинке, в медной турке.
– Я делаю крепко, – сообщил он, не оборачиваясь.
– Превосходно, – сказал Глеб, с любопытством озираясь по сторонам.
Кухня производила впечатление места, посещаемого крайне редко, и даже от огромного очага, призванного, по идее, создавать атмосферу тепла и домашнего уюта, веяло могильным холодком заброшенного склепа.
– Так я вас слушаю, – сказал Круминьш. – Это ничего, что я стою к вам спиной?
– Ничего, – сказал Слепой. – Так даже проще начать. Видите ли, я приехал из Волгограда...
– Ого, – вставил хозяин.
– Да. У нас там организовалось что-то вроде рыцарского клуба... Собственно, мы пока находимся в стадии формирования и, откровенно говоря, остро нуждаемся в поддержке.