Страница 34 из 77
Дубову показалось, что он что-то такое припоминает, но он не был до конца уверен.
– Отец у меня был военный, – продолжала Лена, – литовец из Шяуляя...
– Вот не думал, что Егоров – литовская фамилия, – не к месту сострил журналист.
– Я взяла фамилию матери. Этот подонок нас бросил.
– Извини, – сказал Дубов и за неимением водки все-таки хлебнул пива.
"Пиво поверх водки – это я зря, – с запоздалым раскаяньем подумал Леха, одним мощным глотком приканчивая бокал. – Не подумавши я это".
– Не за что извиняться, – сказала Лена.
Теперь Дубов понял, откуда у нее этот непривычный, но милый акцент.
Тут наконец принесли заказанную им свинину по-домашнему, а также новую порцию водки (Дубов слегка удивился, обнаружив, что заказал, оказывается, целых пол-литра) и вино для Лены. Он налил себе и ей, чиркнул зажигалкой, заметив наконец, что она уже какое-то время помахивает в воздухе незажженной сигаретой, с удовольствием выпил и стал есть. Нравится тебе смотреть, как мужик жрет, – смотри на здоровье. Главное, не мешай, не отвлекай от процесса. Потому что жратва – это топливо, без которого ни один моторчик на свете работать не станет. В том числе и тот, который тебя в данный момент интересует... Надеюсь, что интересует, иначе к чему весь этот треп?
– Ешь, ешь, не отвлекайся, – вторя его мыслям, сказала Лена и затянулась сигаретой. – Голодный мужчина – не мужчина.
Это прозвучало достаточно прозрачно и зазывно, но в Дубове не к месту и не ко времени взыграл дух противоречия.
– Вторую мировую войну, – сказал он, жуя, – выиграли мужчины, которые постоянно недоедали.
Лена пригубила вино.
– Те, с кем они воевали, тоже далеко не всегда были сыты, – сказала она. – А ты что же, собрался с кем-то воевать?
Дубов неопределенно покрутил перед собой вилкой с насаженным на нее куском мяса. Воевать? А что, почему бы и нет? "Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе", – вспомнилось ему.
Он прожевал кусок, как водой, запил его водкой и ответил:
– Допустим. А тебе не хочется сразиться?
– О, – сказала она со своим нежным прибалтийским акцентом, – я бы на твоем месте хорошенько подумала, прежде чем бросать вызов. Имей в виду, я – опасный противник.
– Ой, – жуя и запивая, сказал Дубов. – Ой-ой-ой. Хотелось бы на это посмотреть.
Лена сломала и погасила в пепельнице длинный окурок и сейчас же закурила снова.
– Доедай, – внезапно изменившимся, низким и хрипловатым голосом сказала она, – и пойдем. Посмотреть, да? Хорошо, ты на это посмотришь.
– Ой-ой-ой, – торопливо сгребая вилкой остатки еды, повторил Дубов. – Смотри, красивая, как бы тебе самой не пришлось ойкать.
– Обожаю ойкать, – сообщила Лена. – А еще громко стонать и вскрикивать. У тебя хорошая звукоизоляция?
– Великолепная, – сказал Дубов.
Это была очередная ложь, но какое это сейчас имело значение? Ноги, думал он, поспешно допивая водку. И еще грудь. А еще... Вот уж действительно ой-ой-ой...
– Поехали, – решительно сказала Лена, когда он наконец расплатился.
– Пошли, – поправил журналист, вставая и тяжело опираясь о спинку стула. – Тут всего полтора квартала, ни одна сволочь не повезет... Ты дойдешь?
– А ты?
– О-го-го! – воинственно воскликнул Алексей Дубов и смело устремился навстречу своей незавидной судьбе.
С пьяной галантностью открыв перед гостьей дверь подъезда, он обернулся – просто так, без всякой видимой причины, чисто автоматически. По асфальту подъездной дорожки шагал какой-то длинноволосый блондин, неся в левой руке одетую в пластиковый чехол гитару.
– Удачи, менестрель! – крикнул ему переполненный положительными эмоциями Дубов и отсалютовал зажатой в кулаке бутылкой шампанского. Другая бутылка лежала за пазухой, тяжело оттягивая рубашку.
"Менестрель" прошел мимо, даже не обернувшись, и вскоре окончательно растворился в темноте обсаженного старыми липами ночного двора.
– Скорей, – обдав жарким дыханием, шепнула Лена.
Ее рука скользнула к его джинсам, и Дубов, окончательно забыв обо всем на свете, нетерпеливо увлек ее в полумрак подъезда.
Глава 10
От моросившего вечером дождя к утру не осталось и следа. Небо очистилось, промытая листва свежо зеленела, а утреннее солнце светило, казалось, ярче обычного, как будто его тоже до скрипа отмыли каким-то моющим средством. О вчерашнем ненастье напоминали только пятна непросохшей влаги, темневшие вдоль бордюров и в трещинах асфальта, но вскоре и они исчезли, окончательно уничтоженные солнечными лучами.
Воскресный день обещал быть по-настоящему жарким, и провести его было решено на природе – у воды и по возможности вдали от больших скоплений народа. "Мизантропия – бич современности", – мрачным, замогильным голосом изрек по этому поводу Глеб, на что Ирина возразила, что настоящим бичом современности является не мизантропия, а огромные толпы жующих, пьющих, галдящих и отчаянно мусорящих москвичей, от которых нигде не спрячешься. Спорить с этим было трудно, да и незачем: победа в таком споре означала бы отдых на вытоптанном, как коровий выгон, густо замусоренном травянистом берегу мутного пригородного водоема. Поэтому спорить Глеб не стал, заметив лишь, что "вдали от шума городского" Ирине не перед кем будет щеголять своим южным загаром, а заодно и купленным на курорте, ни разу не надетым купальником. "Как это не перед кем? – изумилась она. – А ты?" Вопрос таким образом был окончательно решен, и Сиверов молча полез на антресоли за пляжной сумкой.
Собственно, он не имел ничего против отдыха "вдали от шума городского" – толпы на московских улицах уже успели ему порядком поднадоесть, хотя из отпуска они с Ириной вернулись совсем недавно. Он даже знал, куда ее повезет, и надеялся, что ей там понравится.
Сложнее всего, как и следовало ожидать, оказалось вырваться из города. Глеб и Ирина, увы, были не оригинальны в своем желании провести выходной вдали от суеты и непрерывного мелькания чужих лиц перед глазами. Терпеливо переползая от светофора к светофору в самой гуще громадной, растянувшейся на километры пробки, в раздраженном нытье клаксонов, многоголосом рокоте перегретых движков, в облаках бензиновой вони и душном смраде раскаленного асфальта, Сиверов от души сочувствовал обитателям больших городов – в том числе, разумеется, и себе самому. Стремясь хоть ненадолго очутиться вдали от опостылевших людских толп, они неизбежно попадают в еще худшие, куда более густые, плотные и агрессивные толпы, которые сами же и создают. То, что творится на дорогах и вокзалах в начале и конце каждого уикенда, смахивает даже не на эвакуацию, а на всеобщее паническое бегство из города, обреченного на скорую и неминуемую гибель. И какая же это, в сущности, нелепая, противоестественная затея – строить многомиллионные мегаполисы, которые, окрепнув и набрав силы, начинают разрастаться стремительно и неконтролируемо, как раковая опухоль!
За Кольцевой дело пошло веселее: светофоров тут не было, а какая-нибудь крупная авария, без которой не обходится ни один выходной и которая на некоторое время закупорила бы даже загородное шоссе, еще, по всей видимости, не успела состояться. Или, наоборот, состоялась, но давно, с самого утра, и дорогу уже успели очистить от смятого, как ненужная газета, рваного, искореженного до неузнаваемости железа.
Сравнение разбитого автомобиля с мятой газетой направило мысли Глеба в привычное русло. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, он позвонил Федору Филипповичу и поделился своей идеей о том, что к изучению касающихся пропавшего энклапиона газетных публикаций следует привлечь аналитический отдел. Потапчук ворчливо поздравил его с пробуждением умственных способностей и сообщил, что у него, генерала ФСБ, упомянутые способности неплохо развиты с самого детства – иначе, сами понимаете, он никогда не стал бы генералом. Посему, добавил он, аналитики с газетными публикациями уже работают. Результаты обещали представить на рассмотрение только в понедельник, потому что сначала нужно было доставить из Пскова подшивку тамошнего "Экспресса" с материалами Дубова для сравнения. "Так что, – заключил он, – завтра можешь быть свободен. Не хочу, чтобы ты тратил время на пустую работу".