Страница 70 из 76
Он делал последние, самые вкусные затяжки, когда за стеклянной дверью мелькнул белый докторский колпак, а за ним еще один. Глеб поспешно затолкал окурок в кулек, а сам кулек сдавил в кулаке, чувствуя, как раскаленный уголек жжет ладонь сквозь бумагу перед тем, как погаснуть. Он помахал ладонью перед лицом, чтобы немного разогнать дым, но это было бесполезно: подполковник медицинской службы Курлович, едва переступив порог бокса, сразу же чутко повел длинным носом и принял охотничью стойку. Стоявшая за его спиной улыбчивая медсестра Аллочка, мгновенно уловив перемену в настроении начальства, сделала строгое лицо, поджав губки и попытавшись сдвинуть к переносице выщипанные в ниточку брови. Впрочем, подполковник Курлович, давным-давно ставший для Глеба просто Иваном Ивановичем, не стал поднимать шум.
– Тэк-с, – сказал он. – Неплохо устроились, юноша. Отдельное помещение с кондиционером, душ, собственный санузел, обслуживание, фрукты, пирсуки, а теперь вот еще и сигареты… Ей-богу, неплохо! Можно только позавидовать. В самом деле, чего вы там не видели?
– Где это – там? – осторожно спросил Глеб, украдкой засовывая бумажный кулек под матрас. Он знал – где, но решил немного подыграть доктору.
– Да дома же, – задумчиво почесывая переносицу под оправой очков, рассеянно ответил подполковник медицинской службы. – Ступайте, Алла, – добавил он, обернувшись к медсестре. – Наш пациент передумал снимать гипс, так что вы нам сегодня не понадобитесь.
– Простите, – строго сказал Глеб, – мы, кажется, так не договаривались.
– Нет уж, это вы меня простите, – еще более строго парировал Курлович и краем глаза покосился на медсестру, которая нерешительно топталась на пороге, будучи, как всегда, не в состоянии с уверенностью определить, шутит подполковник или говорит всерьез. – А как мы договаривались? Что-то я не припомню в нашем договоре пункта, который разрешал бы вам курить в постели.
– А кто сказал, что я курил в постели? – с самым невинным видом изумился Глеб. – Это на меня кто-то, извините, клепает.
– Да?
– Да.
– А дым?
– А дым из ординаторской. Я же не виноват, что у вас тут вентиляция с причудами. Задохнуться можно, честное слово. Безобразие! Врачи дымят, а пациентов за это распинают.
– Распинают? – Курлович, казалось, задумался. – А что, это идея.
– Тише, тише, – сказал Глеб. – Клятву Гиппократа помните?
– Гиппократа, партократа… Кто такой Гиппократ? В его времена пациенты не курили в постели.
– В его времена вообще никто не курил.
– Вот именно. И вообще, вы слишком много врете. Мы с вами беседуем две минуты, а у вас за это время нос вырос чуть ли не на полметра, как у Пиноккио.
– Ага, – сказал Глеб. – Наконец-то мне все стало ясно.
– Что это вам стало ясно? – немного агрессивно осведомился доктор. Аллочка за его спиной сдавленно прыснула в сложенные лодочкой ладони. Курлович строго покосился на нее через плечо, потом повернулся к висевшему на стене зеркалу и некоторое время критически разглядывал собственный нос, по поводу которого втихаря хихикал весь госпиталь. – Нос как нос, – задумчиво сказал он.
Аллочка снова прыснула.
– Так я же и не отрицаю, – со вздохом закончил подполковник. – Знаете, сколько нам, медикам, приходится врать? Смертельно больного убеждаешь в том, что он непременно поправится, а бывают и такие типы, которые от тебя не отстанут, пока у них не найдешь какую-нибудь болезнь и не пообещаешь достать новейшую израильскую таблетку…
– Или снять гипс, – кротко вставил Глеб.
– Или снять гипс… Что? Надо же, какой скользкий негодяй! Вы когда-нибудь встречали такого типа, Алла? Ну давайте ножницы, что вы там стоите, как засватанная? Режьте, пока он не приволок сюда бочку портвейна и десяток прапорщиц.
– Фу, Иван Иванович! – почти хором сказали Аллочка и Глеб.
– Ну вот, – ничуть не смутившись, заявил подполковник, – спелись. Не об этом ли я вам только что говорил? Нет, на выписку, срочно на выписку!
– Ура, – тихо возликовал Глеб.
– Не “ура”, а недельки через полторы-две… Надо еще посмотреть, как ваша нога будет работать. Реабилитация, то да се.., гм, анализы.
– Вивисектор, – мрачно заявил Глеб. – Убийца в белом халате.
– А вот оскорблениями вы ничего не добьетесь. Снимайте гипс, Алла. Да, и не забудьте попозже принести нашему марафонцу костыли.
Генерал-лейтенант Апрелев твердой рукой наполнил из пузатой бутылки маленькую, чуть больше наперстка, стопочку и одним движением опрокинул ее в рот. Этикетка на матовой, “под пыль”, зеленой бутылке утверждала, что внутри находится благороднейший французский “Лагранж”, но это было чистой воды вранье: в полупрозрачной семисотграммовой емкости плескался неразведенный, по особому рецепту настоянный на скорлупе грецких орехов девяностошестипроцентный медицинский спирт, который Апрелев в разговорах с немногими людьми, знавшими его маленький секрет, называл “мой успокоитель”. Это народное средство в малых дозах действовало на него получше любого валиума, помогая отбросить ненужное волнение и сосредоточиться на решении действительно важных задач.
Наедине с собой Александр Владимирович никогда не кривил душой, полагая, что самообман в конечном счете обходится дороже. Если бы кто-то спросил его, какие задачи и проблемы он считает важными, а какие нет, генерал ответил бы, что в его работе второстепенных вопросов не бывает – важна любая мелочь, любой, самый незаметный нюанс. Но перед самим собой ему не нужно было становиться в позу: он-таки делил проблемы на важные и не важные. Все, что касалось его работы в Кремле, необходимо было делать вовремя, на совесть и с присущим только ему блеском, за который его так ценило руководство.
Но существовал и иной круг вопросов, решению которых генерал-лейтенант Апрелев уделял особое внимание. Именно в те нечастые моменты, когда великолепно сконструированная и отлаженная машина его личного обогащения начинала сбоить и запинаться, генерал прибегал к помощи пузатой бутылки, давно ставшей чем-то вроде талисмана, и выпивал коньячную стопочку “успокоителя”.
Спирт неторопливо потек по пищеводу волной обжигающего огня, от которого горло сразу потеряло чувствительность, превратившись в некое подобие вживленного в плоть резинового патрубка, и зажег в желудке маленькое солнце. Взрывная волна от этой вспышки через несколько секунд достигла мозга, привычно разомкнув все второстепенные цепи, вырубив вспомогательные реле и превратив разум генерала в мощный узконаправленный прожектор. Закрыв глаза, Апрелев словно наяву увидел на бархатном фоне абсолютной черноты круг ослепительно белого света и стоявшего в центре этого круга ничтожного человечка с внешностью переехавшего в столицу тракториста-комбайнера широкого профиля – низкорослого, лысоватого, в старомодном темном костюмчике и с галстуком, все время норовящем съехать под левое ухо. В беспощадном свете встроенного в мозг генерала сверхмощного прожектора этот человек был похож на потасканного конферансье, который только что отмочил дежурную шутку, которая вот уже лет двадцать как перестала казаться смешной всем, кроме него самого, – отмочил и замер в ожидании хохота и аплодисментов. А их не будет. Не будет, и все тут! Момент упущен, зрители давно разошлись, разочарованно хлопая откидными сиденьями, и даже припрятанный в украденной у фокусника шляпе белый кролик уже не спасет положения…
«Вот так, – подумал генерал. – Вот так, и никак иначе. Этот стервец, надо отдать ему должное, хитер, и дело свое он с грехом пополам провернул. Провернул, надо сказать, не до конца, но сбрасывать его со счетов пока рановато. Так никто же и не сбрасывает, – возразил самому себе генерал. – Просто не надо его бояться. Все свои козыри он уже выкинул, и теперь ему остается только держать хорошую мину при плохой игре. И ведь чего он только не делал, пытаясь доказать свои бредни, с какой только стороны не заходил!»
Апрелев с сомнением покрутил в пальцах сигарету и отложил ее в сторону. Совместно с “успокоителем” никотин оказывал на него отупляющее воздействие: после первой же затяжки на голову словно обрушивался удар туго набитой подушки весом тонны в полторы, вызывая что-то вроде кратковременного, но весьма неприятного сотрясения мозга. У каждой медали две стороны, подумал генерал, рассеянно играя зажигалкой. Острый язычок оранжевого пламени со щелчком выскакивал из никелированного корпуса. Еще один щелчок – и он исчезал под захлопнувшейся крышкой. У медали две стороны, и у каждой монеты, кроме аверса, существует реверс. Оборотная сторона всегда разительно отличается от лицевой, даже у купюры и даже в том случае, если эта купюра фальшивая.