Страница 51 из 76
Его особняк стоял на довольно крутом склоне и был построен так, что все остальное селение осталось внизу, словно припадая к стопам Судьи в раболепном экстазе. В каком-то смысле так оно и было, и, глядя на россыпь мокрых крыш, торчавших из путаницы голых ветвей, Судья снисходительно улыбнулся.
Утро было совсем тихим, туман обволакивал все, как сырая вата, глуша звуки и прижимая к земле лениво выползавшие из печных труб дымы. Даже собаки, круглые сутки оглашавшие окрестности своими концертами, сегодня почему-то молчали. Судья поставил чашку на перила, и даже легкий стук, с которым фарфоровый ободок на донышке чашки прикоснулся к отполированному граниту перил, доставил ему удовольствие. Судья был тучен и, как большинство полных людей, отличался жизнерадостным характером. Его оптимизм был несокрушим, а неприятности лишь на время омрачали его вечно приподнятое настроение. Когда местный муфтий ни с того ни с сего начал с пеной у рта доказывать, что дела Судьи противны воле Аллаха, Судья хмурился совсем недолго. Он застрелил крикливого козлобородого старикашку, решив таким образом проблему взаимоотношений с Аллахом, и с тех пор не переставал улыбаться.
Он неторопливо закурил, наслаждаясь первыми затяжками так же, как первыми обжигающими глотками кофе или первым приглушенным вскриком доведенной до полного неистовства его ночными ласками жены. Откуда-то издалека, путаясь в тумане, прилетел едва слышный хлопок. Судья прислушался и сумел различить серию отдаленных звуков, как будто кто-то там, в горах, быстро-быстро колотил молотком по жести. Потом в той стороне коротко громыхнуло. Звук был как от упавшего стула, но Судья знал, что это вовсе не стул: где-то поблизости шел бой, и только что он слышал взрыв гранаты.
Сигарета все еще тлела в жирных пальцах Судьи, когда пальба в горах прекратилась. Бой был совсем коротким, и Судья удовлетворенно кивнул. Не было ни артподготовки, ни ревущих штурмовиков в небе, ни вертолетов, с металлическим клекотом утюжащих склоны, а значит, речь шла вовсе не о наступлении федералов. Возможно, это была какая-то разведгруппа, угодившая в один из многочисленных капканов, расставленных Судьей на горных тропах, а может быть, кто-то из соседей решил проверить, не потерял ли Судья бдительность.
Жизнерадостно улыбнувшись, отчего его круглое лицо сделалось заметно больше в ширину, чем в высоту, Судья сделал глоток из чашки и глубоко затянулся сигаретой. Какая-то глупая муха опять залетела в сплетенную им паутину, а значит, скоро его люди придут и сложат у крыльца добычу. Он подумал, как было бы хорошо перехватить конвой федералов, везущий топливо и боеприпасы, но такие колонны двигались гораздо севернее и слишком хорошо охранялись. Кроме того, в тех местах существовала очень высокая вероятность встречи с обозленными соседями, а Судья больше не мог рисковать своими людьми в подобных набегах. Люди должны были оставаться при нем и обеспечивать безопасность производства.
Подумав о соседях. Судья заулыбался еще шире. Вчера разведчики принесли ему радостное известие, которому он поначалу даже не поверил. Это слишком походило на чудо, чтобы быть правдой. Продолжая улыбаться, Судья немного нахмурил брови: честно говоря, то, что случилось с этим шелудивым псом Ахметом, больше всего напоминало не чудо, а проявление гнева Аллаха. Разведчики так и не смогли объяснить, что там произошло, но в одном они были уверены твердо: отряд Ахмета потерял два десятка человек, среди которых были и сам Ахмет, и его кошмарный Беслан, которого Судья втайне побаивался, как ядовитую змею. Главный козырь Ахмета – захваченный где-то русский танк, с помощью которого он дважды чуть было не прорвал оборону Судьи, – был найден догорающим в десятке километров отсюда, а возле него разведчики подобрали мокрый и грязный шарообразный предмет отвратительной красно-черной расцветки, весь слипшийся, косматый, наводящий ужас и отвращение, деформированный, скалящий обломки зубов, в котором лишь с огромным трудом удалось опознать голову Беслана. Кто сотворил это с соседями, так и осталось для Судьи тайной, и это его немного беспокоило.
Он допивал вторую чашку кофе и докуривал третью сигарету, когда жена тронула его за плечо. Недовольный тем, что кто-то посмел нарушить плавное течение его мыслей, Судья обернулся и увидел, что жена протягивает ему трубку сотового телефона. Жене Судьи этой зимой исполнилось семнадцать лет, она умела замечательно краснеть и очень редко поднимала глаза, зато в постели напоминала необъезженную кобылку, и, глядя на нее. Судья снова расплылся в улыбке. Он взял протянутую ему трубку с некоторой опаской. В последнее время эти штуковины стали очень ненадежными, и, ведя с их помощью деловые переговоры или просто дружескую беседу, ты рисковал навлечь на свою голову удар штурмовой авиации, гораздо более точный и сокрушительный, чем неторопливая месть Аллаха. Впрочем, без них тоже было трудновато обойтись, и Судья поднес трубку к уху, включив ее нажатием большого пальца.
– Слушаю, – сказал он.
– Это Джафар, – послышалось в трубке. – Мы задержали русского в военной форме.
– Так шлепните его, – недовольно сказал Судья. – Джафар, дорогой, что с тобой? Я же просил не отвлекать меня по пустякам.
– Но он знает пароль, – сказал Джафар. – Говорит, что приехал из самой Москвы.
– Джафар, – ласково сказал Судья, – ты знаешь, я люблю тебя, как родного сына, но иногда ты меня просто удивляешь. В тот день, когда моя жена родит мне такого дурака, как ты, я решу, что Аллах отвернулся от меня. Если он знает пароль, зачем ты звонишь? Вези его сюда, и мы посмотрим, тот ли он, за кого себя выдает. Если это подсадной, я разрешу тебе перерезать ему глотку. Не понимаю, дорогой, в чем проблема?
Не дожидаясь ответа, он отключил телефон и передал трубку все еще стоявшей рядом жене. Та бесшумно исчезла и вскоре вернулась с третьей чашкой кофе.
– Слушай, что делаешь, а? – спросил у нее Судья. – Убить меня хочешь? И так глаза на лоб лезут… Ладно, давай. Хороший кофе, как хорошая женщина, никогда не надоедает. Ты хорошая женщина, а?
Жена покраснела, вызвав у Судьи взрыв довольного смеха, и снова исчезла. Она была еще слишком молода, чтобы быть по-настоящему хорошей женщиной в понимании Судьи, но у нее были необходимые задатки. Беда состояла в том, что рано или поздно все женщины становились слишком старыми, безвкусными, как кофе, слишком долго простоявший в открытой банке. Впрочем, дети продолжали рождаться, и, по статистике, половину из них составляли девочки, так что и в этом плане печалиться было не о чем.
Продолжая посмеиваться, Судья поднял каракулевый воротник своего большого, просторного черного пальто, поглубже надвинул папаху, чтобы не мерзли уши, и поднес к губам чашку. Туман понемногу рассеивался, неохотно поднимаясь вверх. Строго говоря, это был не туман как таковой, а облако, опустившееся чересчур низко, – наверное, потому, что там, наверху, все уже было занято. Глядя, как из тумана, который на самом деле был облаком, мало-помалу проступают очертания ближних склонов, Судья подумал, что жить на самом верху очень хорошо. Важно только знать, где он, тот верх, на котором будет хорошо только тебе и никому другому. Масхадов тоже вскарабкался наверх, но вот вопрос: уютно ли ему там? Судья полагал, что не очень,) и в который уже раз порадовался тому, что может при желании проспать до полудня, а потом еще долго бездумно стоять на террасе, чашку за чашкой потягивая отличный турецкий кофе и не торопясь, с удовольствием покуривая отличные американские сигареты. Пусть политикой занимаются те, кто не способен заработать на жизнь своим трудом. А потом, когда они доберутся до самого верха, их можно будет купить. В деньгах недостатка не предвидится, поскольку станок – ха-ха! – работает днем и ночью.
Он уже собрался вернуться в тепло и уют своего просторного, как и пальто с каракулевым воротником, выстроенного на века и богато обставленного дома, когда внизу, вынырнув из-за угла, появилась незнакомая пятидверная “нива” модного цвета “мурена” с противоударной дугой на бампере и с дополнительными противотуманными фарами. Глубокий синевато-зеленый цвет лишь кое-где проглядывал сквозь слой дорожной грязи, стекла были забрызганы до полной потери прозрачности, лишь спереди виднелись два протертых неутомимыми “дворниками” окошечка, через которые сидевшие в машине люди могли смотреть на дорогу.