Страница 59 из 107
— Чертов бред! — в сердцах воскликнул Федор Филиппович. — Тем не менее ты прав.
— Вы думаете, меня это радует? — сказал Глеб и, не дожидаясь ответа, пошел варить кофе.
Иногда, когда у него не было других дел, Паштет любил посмотреть телевизор, отдавая предпочтение криминальной хронике. Там была смазливая дикторша, и Паштет получал чисто эстетическое удовольствие от созерцания ее кукольной мордашки. Кроме того, сюжеты криминальной хроники его забавляли. Речь в них шла о делах и людях, хорошо ему известных; события, подоплеку которых Павел Пережогин по кличке Паштет видел как на ладони, в телевизионных сюжетах описывались с трогательной некомпетентностью — именно трогательной, другого слова Паштет просто не мог подобрать.
В тот день, когда по телевизору сообщили о нападении на кикбоксера Костылева, у Паштета как раз выдался свободный вечерок. Он сидел у себя на даче, попивал виски и смотрел на огромный плоский экран своего “Панасоника”, отпуская время от времени забористые комментарии. Сюжет о взорвавшемся вместе со своим автомобилем кавказце его порадовал. Кавказца этого Паштет знал как облупленного и сам давно уже точил на него зуб. Кто именно его опередил, Паштет не знал, но догадывался: в последнее время дружище Ибрагим начал проявлять повышенный интерес к торговле спиртными напитками, и кое-кому это наверняка было не по нутру.
Потом заговорили о Второй Парковой. Паштет недовольно хрюкнул в стакан с виски, закурил и сказал Бурому, который сидел на диване и, казалось, дремал, безвольно уронив вдоль тела мосластые руки:
— Проснись, Бурый! Про тебя кино показывают!
— А? — вскинулся Бурый, моргая заспанными глазами.
Паштет посмотрел на его заплывшую, разрисованную всеми цветами радуги физиономию и отвернулся.
— Про тебя, говорю, кино, — повторил он, глядя на экран.
Бурый виновато закряхтел, сунул в зубы сигарету и стал искать по карманам зажигалку, недовольно косясь на телевизионного корреспондента.
— Ого, — сказал Паштет, услышав, кто был жертвой нападения, — вот это класс! Вам, пацаны, конкретно повезло. Скажите спасибо, что ноги унесли... Погоди-ка, — сказал он внезапно изменившимся голосом и сел прямо. — А кого это, интересно, увезли в бессознательном состоянии?
Бурый не ответил. Он сидел, уставившись в экран бессмысленным взглядом. Рот у него был приоткрыт, как у клинического дебила, к распухшей губе прилипла сигарета, а в ободранном кулаке горела забытая зажигалка.
— Ты меня слышишь? — тоном, который не предвещал ничего хорошего, спросил Паштет. — Кто это лежит в Склифе без сознания?
Бурый вздрогнул, приходя в себя.
— Да хрен его знает, — сказал он, прикуривая сигарету. — Врут, небось. Это ж телевидение, от них же правды не услышишь...
Он поднял глаза и испуганно отшатнулся, вдруг увидев Паштета прямо над собой. При своих солидных габаритах Паштет, когда хотел, умел передвигаться стремительно и бесшумно, как тень гонимого ураганом кленового листа. Коротким взмахом Паштет вышиб у Бурого изо рта сигарету. Бурый почувствовал только тугой ветерок, коснувшийся вдруг его разбитой физиономии, и сигареты как не бывало — дымясь, она откатилась к стене, а Паштет уже навис над ним, как грозовая туча, сгреб за грудки и, как котенка, поднял с дивана и сильно встряхнул.
— Ты эту мазь от геморроя ментам втирать будешь, — прорычал он. — Говори, недоумок, кто еще с вами был? Почему мне ничего не сказали? Вы что, бараны, шутки шутить вздумали?!
— Да ты... Паша, ты что? Гадом буду... Задушишь, Паша, пуста! — синея, просипел Бурый.
Паштет отшвырнул его, и Бурый с треском рухнул за диван.
— Совсем с ума сошел, — обиженно проворчал он, массируя глотку. — Говорю тебе, не было с нами никого! Что я, до пяти считать не умею? Вот увидишь, эту байку менты нарочно придумали. Типа если мы в разные стороны брызнули, то уверенности, что никого не повязали, у нас быть не может. Типа мы эту лажу по телевизору увидим и ломанемся братишку выручать, пока он не раскололся...
Паштет вернулся в кресло-качалку и закурил.
— Не срастается, — сказал он и сплюнул в камин. — Сам подумай, чучело гороховое, что ты несешь? Попытку похищения доказать невозможно, это козе ясно. Никто не убит, даже не покалечен, потерпевший жив-здоров... Получается обыкновенная драка, за которую зачинщикам светит, самое большее, пятнадцать суток. Станут наши менты из-за такой ерунды задницу рвать! Им что, больше делать нечего? Засады какие-то, байки по телевизору... Может, конечно, этот их корреспондент и приврал для красного словца. А может, что-нибудь напутал...
— Ну, — сказал Бурый, — а я что говорю?
— Молчи, дурак, — лениво бросил Паштет. — Может, так, а может, и не так. Откуда нам знать, кому еще Балалайка рассказала про этого математика? Я так понимаю, что у вас на хвосте все время кто-то сидел, а вы, лохи, даже не заметили! А когда этот чемпион вас погнал, как овечек, те ребята наскочили на него со спины. И, похоже, с тем же успехом...
— Ну и хорошо, — сказал Бурый, все еще потирая горло. — Не мы засветились — они.
— А откуда ты знаешь, что им про нас известно? — спросил Паштет. — Откуда ты знаешь, что этот калека в Склифе может напеть ментам, когда очухается? Может, кто-то из них прямо сейчас стоит за дверью и слушает, о чем мы с тобой базарим?
— Может, может, — проворчал Бурый. — Бабушка надвое сказала, дедушка натрое пропердел...
— Правильно, — сказал Паштет. — Об этом я и говорю. Надо выяснить, кто такой этот тип в Склифе, и побазарить с ним — подробно, обстоятельно. Типа взять интервью. Кто такой, откуда, кто послал и зачем...
— Стремно, — сказал Бурый.
— Само собой, — согласился Паштет. — Когда сидишь на бомбе, доставать ее из-под задницы, конечно, стремно — а вдруг рванет? Так что ж теперь, так на ней и сидеть? Таймер-то тикает, братан. Стремно не стремно, а доставать надо... Надо, понял? Поэтому кончай просиживать мой диван, собирайся и поезжай... Нет, — оборвал он себя, — куда ты поедешь с таким рылом... Пошли кого-нибудь в Склиф, пускай разузнают, что там и как...
Он замолчал, пребывая в явном затруднении. Бурый, никогда не отличавшийся тактичностью, не замедлил подлить масла в огонь.