Страница 32 из 107
— А если он будет сопротивляться? — обиженно прогудел огромный, как трехстворчатый шкаф, Ерема, привычно поглаживая перебитую обрезком водопроводной трубы переносицу.
— Не будет, — сказал Паштет. — Он ученый, математик, а не спецназовец. Какое там, на хрен, сопротивление! Ну разве что за палец укусит, так нечего свои обрубки ему в рот совать. Не бить, ясно? Особенно по голове. Он, в отличие от вас, головой думает.
Кто-то коротко хохотнул. Паштет посмотрел в ту сторону, и в машине снова наступила тишина.
— Все ясно? — спросил Паштет. — Да, когда возьмете... если возьмете, сразу везите его ко мне на дачу. Только гляделки ему завяжите, чтоб мочить потом не пришлось. И еще. Сначала загляните в квартиру и заберите все, что хотя бы отдаленно напоминает электронику: компьютер, принтер — в общем, все. И всю бумагу тоже.
— И старые газеты? — осторожно съязвил кто-то.
— И старые газеты, — спокойно подтвердил Паштет. — Мало ли что он на них записал. Эти ученые вечно пишут на чем попало, — добавил он, немного подумав. — Еще вопросы есть?
— Есть, — сказал Михаил Корпев по кличке Бурый — тот самый скептик, который присутствовал при недавнем разговоре в кафе. — Зачем тебе этот придурок, Паштет? Ты что, купился на этот фуфель?
Паштет обвел присутствующих тяжелым взглядом серо-стальных глаз.
— Еще кого-нибудь это интересует?
Народ безмолвствовал: люди Паштета привыкли, что их бригадир всегда прав, а если даже и не прав, то спорить с ним — себе дороже.
— Тогда пошли со мной, — сказал Паштет Бурому. Бурый замялся.
— Да ладно, — сказал он. — Чего ты, в натуре? Спросить, что ли, нельзя?
— Почему нельзя? — удивился Паштет. — Можно. Ты спросил, я собираюсь ответить, а тебе почему-то неинтересно, что я отвечу. Ты что, боишься?
— Блин, — с огромной досадой вымолвил Бурый. — Ну чего ты взъелся? Слова ему не скажи...
Он огляделся в поисках поддержки, но остальные благоразумно помалкивали: в прошлом Паштет был боксером и еще не забыл, как надо бить, чтобы у человека отпала охота задавать вопросы. Тогда Бурый вздохнул, поднялся с сиденья и, согнувшись в три погибели, стал пробираться к выходу из микроавтобуса. Паштет пропустил его вперед, вышел следом, задвинул дверь и, взяв Бурого за рукав, отвел в сторонку.
— Слушай, Бурый, — сказал он, — я мог бы просто свернуть тебе морду на затылок, но я объясню. Помнишь, в прошлом году ты все таскался в казино и хвастался, что разработал систему, чтобы выигрывать в рулетку? Помнишь? Говорил, осталось только немного ее отладить... А?
— Ну, помню, — с неохотой признался Бурый. — Потому и говорю, что все это фуфло. Не бывает никаких систем, Паштет. Рулетку не обманешь, а уж биржу — и подавно.
— Хрен ты угадал, — сказал ему Паштет. — У тебя ничего не вышло, потому что ты без калькулятора до десяти считать не умеешь. Я знаю, многие пробовали обдурить рулетку, и все с одинаковым результатом... Ты сколько на своей системе просадил?
— Двенадцать косарей, — нехотя сказал Бурый.
— Молоток, — похвалил Паштет. — Рокфеллер! Упорства тебе, по крайней мере, не занимать. Небось, если бы бабки не кончились, до сих пор в казино торчал бы?
Бурый промолчал.
— А может, тебе денег не хватило? — вкрадчиво предположил Паштет, — Ты подумай, Бурый: а вдруг твоя система правильная? Вдруг всего-то и надо было, что сделать еще пару ставок? А?
— Да какая система, — проворчал Бурый. — Я же говорю, фуфло это все. Я тогда так, для понта, трепался, а ты и поверил... И этот фраер, — добавил он с неожиданной горячностью, — спьяну перед телкой хвост распустил. Да она еще, небось, половину переврала, а вторую половину от себя сочинила, А ты уши развесил.
— А теперь ты меня послушай, — сказал Паштет со знакомым Бурому напором, противостоять которому не мог никто. — Во-первых, перед шлюхами хвост не распускают, их просто имеют. За деньги, понял? Заплати и кати... Во-вторых, какой смысл врать бабе про то, в чем она ничего не смыслит? И, в-третьих, сам подумай: зачем кобыле с Ленинградки сочинять какие-то байки про валютную биржу, про математику? Ну, сам подумай! И, кстати, заметь, что с долларом делается. Падает доллар! Не должен бы падать, а падает. С чего бы это? Я так понимаю, что ему кто-то помог и продолжает помогать.
— Слушай, Паштет, — сказал Бурый. — Извини, конечно, но ты, часом, не заболел? Ты что, хочешь сказать, что вот этот фраер, про которого нам Вадик втирал, один, из своей хрущобы, втихаря валит доллар?
Паштет кивнул.
— Был такой древний грек, — сказал он неожиданно спокойным тоном, — Гомер. Поэмы писал — про богов, про героев всяких... И вот в одной из этих своих поэм он описал город Трою и то, как этот город захватили и сожгли. В наше время все были уверены, что он эту самую Трою просто выдумал, а если даже и не выдумал, то от нее давно и следа не осталось. Все ученые так считали — историки, археологи,.. А потом один не то немец, не то австрияк, — Шлиман, кажется, была его фамилия, — уперся рогом и сказал: гадом буду, а Трою найду! А он, Шлиман этот, даже археологом не был — так, любитель, самоучка... Типа хобби такое. И вот он говорит: я, говорит, знаю, где искать надо! Ну, все натурально давай его опускать: дескать, куда прешь, животное, говорят тебе, нету никакой Трои! А он им: ни хрена, есть Троя, и я ее найду и вас, козлы, прямо харями в нее натыкаю. Всю жизнь искал, и всю жизнь над ним смеялись, за человека не держали. Так же, как ты, говорили: чокнутый, мол, псих, травы обкурился и фуфло гонит.
— Ну, и чего? — заинтересованно спросил Бурый, любивший истории про победу героя-одиночки над тупой и жестокой толпой — разумеется, только в тех случаях, когда эти истории не касались его лично.
— Ну и нашел, — спокойно сказал Паштет, закуривая сигарету. — Нашел и почти сразу помер.
— Зато нашел, — торжественным тоном провозгласил Бурый. — Правильный был мужик, хоть и еврей!
— Немец, — поправил Паштет.
— Да какой немец! Кацман, Шульман, Шлиман... Еврей, зуб даю!
Паштет нетерпеливо дернул щекой и принял решение отложить вопрос о национальной принадлежности первооткрывателя Трои до более подходящего времени.