Страница 103 из 114
Пегий пришел на луг, и Коллинзу понравилось, что эта лошадь снова перед ним появилась.
— Если бы у Окуте не было вашего письма и мне не было бы известно о воровстве… наверное, я бы его купил.
— Ты можешь его купить.
— Я бы стал продавать в Калгари, Джо, а теперь это лучше сделаешь ты сам. Они уже ищут бекинг хорсов для следующего родео.
— Как хочешь. — Джо при этом, по-видимому, добром совете опустил голову.
Когда день отъезда на родео уже был близок, Коллинз предложил совершить поездку в принадлежащие племени охотничьи угодья неподалеку от Скалистых гор. Джо, который никогда в жизни не имел случая поохотиться на что-нибудь кроме фазанов и ворон, не мог воспротивиться, тем более что Коллинз и Окуте заверили его, что по завершении тренировки ему необходим отдых. Три женщины — Квини, Эвелина и Унчида — сопровождали охотников в автомобиле, с ними были и близнецы.
В горах, на месте для отдыха, мужчины разбили две охотничьи палатки. Женщины поджарили на костре мясо, и все поели.
Наступил вечер. Из тени горных долин потянул ветерок и окутал туманом землю, мох, и воду, и ели. Вершины были красные, как будто бы камень плавился в огне. Вокруг стало тихо, только журчал ручей у палатки. На воде еще поблескивал свет, преломляясь в цвета радуги, и камни, казалось, заснули на дне. Чернота начала наплывать на луга, деревья, и склоны слились в одно — в темноту.
Женщины помыли в ручье посуду. Окуте и Джо взяли свои охотничьи ружья. Коллинз вдруг объявил, что останется в палатке защищать женщин от хищных зверей. Так и отправился Окуте вдвоем со своим приемным сыном в путь.
У Стоунхорна было какое-то странное состояние. Он знал напряженную работу, сон, время восстановления сил; он знал также блуждание и поиск и раздражающую бездеятельность. Но просто радоваться своей собственной силе и самой жизни приходилось ему редко: он испытывал это чувство разве что только ночами, проведенными с Квини.
Теперь он наслаждался свободой совсем иным образом, вкупе с дикостью, со своим старым спутником. Земля была мягкой, трава и мох послушно подавались под ногой человека. Пальцы ощущали впадины и трещины камня и единились с ними в уверенной поступи. Жар солнечного дня «накусал» кожу, ночь ласкала и холодила ее; глаза не слепило, они встречали полный таинственности и обмана лунный и звездный свет; уши улавливали в темноте различные звуки. Мужчины шли друг за другом. Окуте вел. Стоунхорн восхищался стариком охотником: худой, жилистый, сохранивший гармоничный облик и уверенность движений, под его ногой не хрустнул ни один сучок, не покатился ни один камушек. Стоунхорн мог бы идти и быстрее, но он не испытывал неловкости, приноравливаясь к размеренной походке старика, который не менял шага и на крутых подъемах, да и дыхание у него тут не учащалось. Инеа-хе-юкан — Окуте, казалось, двигался в хорошо ему знакомых местах. В эту тихую холодную ночь на нем не было надето ничего, кроме набедренной повязки, пояса вампума57 и ожерелья из когтей медведя. Инеа-хе-юкан-младший тоже был обнажен, как и полагалось когда-то индейцу и как он любил, попадая в глушь.
После часовой прогулки оба охотника вышли из леса к небольшой лесной речке. Она здесь протекала по скалистой террасе, спокойно заполняла размытые чаши-промоины, с брызгами спадала со скалистых ступеней. Вода сверкала под луной и звездами, чистая, ничем не тронутая, кроме ветра и скал. Окуте остановился и поманил своего сына к себе. А Инеа-хе-юкан-младший про себя улыбнулся, потому что он словно уже видел это место раньше, ведь Окуте одной длинной зимней ночью так хорошо о нем рассказывал. Здесь Харка, Твердый как Камень, Ночной Глаз, Преследователь Бизона, Убивший Медведя, который потом получил имя Рогатый Камень, двенадцатилетним мальчиком охотился со своим другом Сильным Как Олень. Сто лет прошло с тех пор. Одни деревья повалились, выросли другие, места охоты индейского народа сократились, но этот клочок земли еще принадлежал родственникам, сыновьям и дочерям племени, в котором Сильный Как Олень в свои молодые годы стал вождем. В свою типи он тогда привел сестру Инеа-хе-юкана как жену. Здесь охотились на дичь, лосей, медведей, оленей, косуль еще его внуки и правнуки.
Оба охотника взобрались наверх, в ветки дерева, чтобы провести там остаток ночи. Утро уже приближалось.
Когда тьма рассеялась и водная пелена озарилась солнечным светом, оба прислушались. Ломались ветви, тяжелые шаги чавкали по булькающему моху, хрустели сухие сучья.
И вот он пришел.
Это был лось, властелин царства лесов и верховых болот. Он пришел к своему водопою по привычной тропе, которую охотники давно обнаружили. Мощный, гордый, остановился он среди деревьев нетронутого леса, и все же он настороженно прислушивался, как это и подобало старому, опытному самцу. Что-то обеспокоило его, и он повел носом. Но оба охотника заранее натерлись сильно пахнущей травой, которую им собрала Унчида. Запах настолько обманул лося, что он даже подошел к дереву, на котором сидели охотники, и принялся щипать листья. Но вкус их оказался не тот, что обещал запах, и недоуменно пожевав их, он побежал к манящей, бурлящей воде. Долго и спокойно пил этот могучий исполин, капли стекали с его морды, когда он поднял голову и еще раз осмотрелся, прислушался. Охотники разглядывали его и восхищались: нечасто удается спокойно наблюдать с такого расстояния за лосем.
Но вот он перешел скалистую чашу омута и исчез на другой стороне, в лесу, в котором давно была им самим протоптана тропа. Инеа-хе-юкан-старший слез с дерева, и Джо вслед за ним спрыгнул на мох. Оба посмотрели на небольшой водопад и естественную чашу, через которую прошел лось. Они разделись, вошли в по-утреннему голубую воду и стали плескаться в ней, поливая свои спины. Они со смехом выбрались на берег. И никакая тоска десятилетий не могла подавить в Инеа-хе-юкане-старшем радости. Эта такая знакомая глушь, восход солнца, сын — он вдруг почувствовал себя резвящимся мальчишкой.
Не раздалось ни слова. Молча опустились оба на берегу, попили там, где пил лось, и Инеа-хе-юкан — Окуте поймал руками двух форелей из той самой засады на берегу, из которой он ловил форелей сто лет назад. Вода в скалах едва расширила себе путь. Сто лет для этого было слишком небольшое время. Стоунхорн разжег маленький костер и поджарил рыбу. Она была очень вкусна.
Охотники снова пустились вместе в путь вверх по ручью, к верховому болоту.
Болото наверху, в горах, было голым, здесь ужилось лишь несколько отдельных горных искореженных сосенок. Взгляд отсюда через долины и вершины достигал далекой прерии, которая в детские годы Окуте была еще безраздельным царством индейцев. Прекрасную землю потеряли индейцы, и все же не отреклись они от самих себя.
Спустя час, так и не произнеся ни слова, старик и его приемный сын стали спускаться. И старец был способен еще мчаться вниз по склону.
Вдруг футах в двухстах перед звериной тропой Стоунхорн остановился, и Окуте взглядом последовал за ним.
След бегущей косули вел от водопоя в лес. Он был обагрен кровью.
Старик мгновенно оглянулся вокруг. Выражение его лица стало сердитым и жестким. Он взглядом указал сыну осторожно двигаться по следу. Сам пошел за ним. Оба зарядили ружья.
Стоунхорн умел в прерии захватить врасплох фазанов, на дорогах и в домах сидеть в засаде, ничем не выдавая себя, но подобная задача была для него нова. Однако честолюбие побуждало его не осрамиться перед Окуте. Он двигался очень ловко, только еще слишком медленно, удерживаемый страхом вызвать непредвиденный шум.
Старый Инеа-хе-юкан остановил Стоунхорна через сотню шагов и осторожно положил руку ему на плечо. Оба притаились, как вспугнутая дичь. Сквозь листву двух низко опустившихся висящих ветвей они увидели, что две рыси забили косулю и теперь раздирали ее на части.
Инеа-хе-юканы — старший и младший — прицелились. Никто из них при этом не создал ни малейшего шума, но глаза рысей были остры и внимательны. Хищники замерли. Это длилось какую-то долю секунды, потом они рванулись было в чащу.
57
Вампум — бусы из раковин, когда-то употреблявшиеся у индейцев прерий как украшения, как меновая единица, как средство своеобразного мнемонического письма. Пояса или перевязи вампума служили своего рода летописью, договорами, верительными грамотами.