Двойник для шута

Никогда в жизни Арианна так не мечтала увидеть другого человека. Это чувство вовсе не было похоже на ее первую, девичью влюбленность. Если тогда она все время мечтала и была счастлива своими грезами, если могла часами находиться в одиночестве, чтобы всласть напридумывать себе всяких историй, в которых белокурый герой спасал ее от разбойников, диких зверей, жестоких врагов или нелюбимого жениха — то теперь одиночество было просто невыносимым. Принцесса пыталась мечтать, как и раньше, но мысли путались, душа тосковала, и оказывалось, что самые простые слова, произнесенные Ортоном, были ей дороже любых пусть даже самых прекрасных, но придуманных ею. Ей хотелось не подвигов, совершенных во имя ее, не опасных приключений, не пылких страстей, но тихих и безыскусных радостей: светлого вечера, проведенного с любимым; куска хлеба, поделенного на двоих; счастливой жизни и спокойной старости; красивых детей. За это она была готова поступиться богатством, могуществом и властью.

Арианна постигала сложную науку любви.

А любовь жаждет все отдать, в отличие от влюбленности, которая жаждет все получить.

И принцесса, может, сама того не сознавая, ждала Ортона, чтобы беззаветно отдать ему все тепло и всю нежность души, пробужденной им к новой жизни и новым надеждам.

Ее упорство было вознаграждено. Ортон пришел около полуночи.

— Здравствуй, — обрадовалась она. — А я уже соскучилась. Много дел?

— Много, — ответил он, не зная, с чего начать.

— Ты видел меня сегодня? — спросила принцесса. — Я тебе понравилась? Прическу мне делала Алейя, и вообще я страшно рада, что мы с ней подружились — никогда не видела женщины более прекрасной и умной. Я восхищаюсь ею. Знаешь, я люблю свою мать, но восхищаться ею мне никогда не приходило в голову — она вызывала только жалость и сострадание.

— Арианна, — сказал император, хмурясь. — Подожди минуту, дорогая. Я должен кое–что тебе сказать: я не видел тебя сегодня. Не было у меня такой возможности. Дело в том, что сегодня во дворце произошло глупое и бессмысленное убийство.

— Кто?! — выдохнула Арианна. — Кто умер?

— Я. Точнее, убили моего двойника, но ведь целились–то в меня. А пострадали невинные люди. Представь, еще погиб маркграф Инарский — он видел убийцу, и от него поспешили избавиться. Через день–другой должен приехать его сын. Мальчик едет на свадебные торжества, а получит такой страшный удар — даже не знаю, как ему об этом сказать.

— Как ужасно, — сказала принцесса с непритворной скорбью. — Как ужасно. При дворе Майнингенов умирают часто, и мне это не в диковинку. Но здесь, у тебя, смерть выглядит нелепым и чудовищным недоразумением, особенно такая смерть.

— Главное, — сказал Ортон, — что мне много раз твердили, что это и есть бремя императора. И я честно был готов умереть, если так рассудит судьба. Но как жить, зная, что из–за тебя погибли люди?

— Их готовили к этому, — вздохнула принцесса. — Так же, как и меня. Они знали, на что идут. Не казни себя: считай, что это солдаты, павшие на поле битвы. В сущности, здесь и идет настоящая битва.

— Какая ты мудрая, — восхитился Ортон, пользуясь случаем, чтобы поцеловать ее. — О чем ты думаешь сейчас, милая?

— Завтра свадьба, — сказала принцесса. — Что же нам делать?

— Жениться. Если ты не боишься, конечно.

— Меня всю жизнь готовили к тому, что будет очень страшно, невыносимо страшно. Но мне никто и никогда не говорил, что страх за собственную жизнь — каким бы всепоглощающим он ни был — отступает и уходит прочь, когда начинаешь тревожиться за жизнь существа, гораздо более бесценного для тебя, чем ты сам. Ортон! Что будет с нами? С тобой?

Император подхватил ее на руки и закружил по комнате.

— Не знаю, что со мной будет, но догадываюсь, что уже случилось! Арианна, эти дни я, возможно, буду редко появляться у тебя, возможно, буду невнимателен, но ты перетерпи.

— Я понимаю, — прошептала она. — Бремя? Бремя императора…

— Да. Но ты должна твердо помнить то, что я скажу тебе… — Он осторожно опустил ее на пол, развернув спиной к окну, затем встал на одно колено и произнес торжественно:

— Я люблю тебя, Арианна, и прошу, чтобы ты согласилась стать моей женой. Если ты не знаешь, что ответить, то лучше не торопись, потому что для меня бесконечно важно, чтобы ты сказала "да". Подумай, стою ли я твоей любви и привязанности?

И принцесса покачнулась, схватилась рукой за горло, будто ее душили, и разрыдалась так безудержно, так отчаянно, словно ей сообщили самую горестную весть.

— Что? Что? Что с тобой? — спрашивал Ортон, осыпая поцелуями ее руки и мокрое лицо.

— Я счастлива, я так счастлива, — твердила она, не переставая плакать.

Арианна не знала, как объяснить ему — удивительному, ставшему таким родным и близким, — что ее всю жизнь готовили к жизни без любви и нежности, к существованию в качестве живого залога или символа. И она заранее смирилась с этим, нарастив на своей душе что–то вроде ледяного панциря, чтобы ничто не могло ее ранить или причинить боль. А Ортон в несколько дней не только растопил этот лед, но и достучался до ее сердца, и теперь оно нестерпимо болело. Принцессе еще никто не успел рассказать, что любовь — это тяжкий труд, и боль, и мука. И что счастье — это вовсе не абсолютный покой и не постоянная радость. Но она уже догадывалась об этом, прижимаясь к своему жениху.

— Я, я люблю тебя, Ортон? Я люблю… — повторяла она, не веря, не смея поверить в то, что с ней случилось чудо, которое она до сих пор полагала недоступным для себя.