Страница 88 из 224
Мы должны поблагодарить тебя, любезный брат, за две приятные недели, что ты дал нам возможность провести с тобой. Не могу тебе сказать, какую пустоту мы почувствовали после твоего отъезда. Первые дни, когда мы расстались с тобой, мы бродили как неприкаянные, и с каким-то ужасом я входила в комнату, где ты жил. Мне так хочется, чтобы твои дела заставили тебя еще раз приехать в Петербург, и тогда ты хоть немного продлил бы пребывание здесь.
Я так счастлива, что могу не употреблять слово „деньги“ в моем послании и не думать о них некоторое время. Ты пишешь, что до января месяца не ждешь от нас писем. Возможно, что наша возлюбленная сестрица лень и помешала бы нам сделать это, но твое нежное, сердечное письмо так меня тронуло, что вот результат. Мы иногда бываем обе, и Таша и я, в таком тоскливом настроении, что малейшее проявление интереса к нам со стороны близких так живо чувствуется: поверь мне, ты имеешь дело не с неблагодарными сердцами.
Образ жизни наш все тот же: вечера проводим постоянно наверху или бываем у Мари Валуевой или Карамзиных. Завтра, однако, я иду на первый бал, что дают при дворе. Признаюсь тебе, это меня не очень радует, я так отвыкла от света, что мне ужасно не хочется туда идти. Просто грустно и только. Весь верхний этаж благодарит тебя за память и шлет тысячу приветов. Ты не забыл, дорогой брат, послать одеколон Нине, она уже получила его? У нас уже три дня как установилась настоящая зима и даже очень холодно.
Как ты нашел своих мальчуганов, были ли они рады тебя увидеть? Доволен ли Митя своим костюмчиком?
Прощай, дорогой и добрый брат, целую тебя так же нежно, как и люблю, а также твою жену и племянников. Таша нежно тебя целует, она напишет тебе в другой раз, сейчас она в самом мрачном расположении духа»{579}.
В этом письме обращает на себя внимание тот факт, что Александрина, будучи фрейлиной, была обязана присутствовать на балу согласно придворному этикету, а Наталья Николаевна хоть и находилась «в самом мрачном расположении духа», но, как следует из очередного письма Плетнева к Якову Гроту, все же согласилась сопровождать сестру. Это было первое появление вдовы Поэта на придворном балу, где, как известно, она не танцевала, а, находясь на хорах, лишь наблюдала за происходящим, будучи сама под пристальными взглядами любопытствующих глаз, желавших видеть, как вдова Пушкина несет свое горе. И вот теперь, впервые после трагедии появившись в великосветском обществе, «торжественная красота» ее вновь «сияет на балах и затмевает других», как отмечал когда-то князь Вяземский. И это восторженное любование пушкинской «мадонной» у него не проходило с годами.
Князь П. А. Вяземский — Наталье Николаевне.
«…Наша барыня со дня на день прекраснее, милее и ненагляднее. Она и всегда была такая красавица, что ни пером не описать, ни в сказке не рассказать, но теперь нашла на нее такая тихая и светлая благодать, что без умиления на нее не взглянешь… она такая умница и скромница, такая чистая голубица, что никакая вражья сила не одолеет ее…»{580}.
Осенью 1840 года семья графини Ростопчиной вернулась в Петербург, и поэтесса начала готовить свое первое собрание сочинений, активное участие в котором принимал ее брат, Сергей Петрович Сушков.
На поэтическом небосводе того времени одной из звезд первой величины была, без сомнения, Евдокия Ростопчина. Интерес к ее творчеству, к личности самой поэтессы был непреходящим, несмотря на то что в апреле 1838 г. она, удалившись от света, два года прожила затворницей в имении Анна Воронежской губернии.
По возвращении оттуда, она привезла с собой, помимо своих поэтических творений, создания не менее поэтические и возвышенные: 12 декабря 1839 г. у 28-летней Ростопчиной родился сын Виктор, годом раньше — дочь Лидия, которой в будущем предстояло стать автором «Семейной хроники Ростопчиных». И была еще одна дочь по имени Ольга, родившаяся в Петербурге 5 сентября 1837 года.
Встреча с северной столицей была и долгожданной, и радостной. Поэтесса вновь стала посещать великосветские салоны, особое предпочтение отдавая салону Карамзиных, в котором время от времени появлялась и Наталья Николаевна. Теперь она бывала там не только на правах прежней дружбы, но и по праву дальнего родства (Карамзиных — Мещерских — Гончаровых).
Евдокия Ростопчина, с которой юная Натали Гончарова, будучи еще невестой Пушкина, была знакома как с Додо Сушковой, сохранила к ней, как и прежде, дружеское расположение. Сопереживая горькой судьбе вдовы Поэта, Ростопчина осенью 1840 г. посвящает ей свое стихотворение «Арабское предание о розе». Это сонет. Ему предшествует эпиграф на французском языке: «Роза — прекраснейший из цветов, соловей — лучший из певцов. Соловей полюбил розу»[113]:
В числе «плененных» Натальей Николаевной был и сослуживец братьев Карамзиных, частый посетитель их салона штабс-капитан, а впоследствии генерал-майор, князь Александр Сергеевич Голицын (1806–1885). Знакомство его с Натальей Николаевной состоялось еще при жизни Пушкина. Был он знаком и с Поэтом. Любвеобильное сердце князя Голицына не знало усталости.
В начале 1830-х годов он был влюблен в Додо Сушкову и даже просил ее руки. Евдокия Петровна тоже его любила, но со стороны своих родственников согласия на брак с князем не получила. В мае 1833 г. ее выдали замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина.
«…Свадьба эта сладилась совершенно неожиданно для всех нас и грустно удивила меня. Кузина, за неделю до решения своей судьбы, писала мне и с отчаянием говорила о своей пламенной и неизменной любви к другому»{581}, — вспоминала двоюродная сестра Ростопчиной, Екатерина Александровна Сушкова (1812–1868), в которую был влюблен юный Лермонтов. (В 1838 г. Е. А. Сушкова вышла замуж за дипломата А. В. Хвостова, а Лермонтов был шафером на этой свадьбе.)
Додо Сушкова стала графиней Ростопчиной. А князь Голицын в конце 1836 г. уже был очарован обворожительной Салтыковой.
И вот, годы спустя, А. С. Голицын, увлеченный теперь уже вдовою Пушкина, через своих порученцев поинтересовался, каков взгляд Натальи Николаевны на него как на возможного жениха.
«…Наталье Николаевне представилась возможность сделать одну из самых блестящих партий во всей России. В нея влюбился князь Г. обладатель колоссального состояния.
Вопрос о средствах, конечно, не мог играть тут никакой роли, но он вообще не любил детей, а чужие являлись для него подавно непосильным бременем. Мальчики еще казались меньшим злом, так как приближалось время, когда они должны были поступить в учебные заведения, но с девочками пришлось бы возиться, иметь их вечно перед глазами. Единственным исходом было заручиться обещанием воспитывать их в детском отдельном апартаменте, до первой возможности поместить их в институт — тем легче, что по смерти Пушкина государь предоставил Наталье Николаевне выбор в любой из них.
113
Стоит заметить, что еще до встречи с Натали Гончаровой Пушкин написал стихотворение «Соловей и Роза», которое было опубликовано в 1827 г.:
Друзья Поэта, почитатели его таланта, называли и самого Пушкина соловьем. Так, стихотворец, член Российской Академии, сенатор Дмитрий Иванович Хвостов (1756–1835) 2 августа 1832 г. прислал в письме Пушкину, проживавшему в то время в доме Алымовой на Фурштадтской улице Петербурга, свое стихотворение, кем-то положенное на музыку, «Соловей в Таврическом саду», написанное для Натальи Николаевны:
Как видно, витавшая в воздухе идея со временем нашла свое отражение и в сонете Ростопчиной «Арабское предание о розе».