Страница 68 из 224
Граф В. А. Соллогуб вспоминал: «Когда сгорел Зимний дворец, половина, на которой жил Жуковский, уцелела каким-то чудом. Жуковский был этим очень недоволен и, возвратясь в свою комнату, обратился к ней с досадой: „Свинья, как же ты-то смела не сгореть!“»{465}.
Помнили об этом пожаре и в семье Натальи Николаевны, когда из огня был спасен портрет ее бабушки по линии матери — Ульрики Поссе, ставшей второй (незаконной) женой ее деда.
Дочь Натальи Николаевны от второго брака, Александра Петровна Арапова, писала:
«Когда случился пожар в Зимнем Дворце, то вызванным войскам было поручено спасать только самыя ценныя вещи из горевших апартаментов. Один офицер, проникший в комнаты фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской, был поражен стоявшей в комнате миниатюрой, изображавшей обаятельную голову в напудренной прическе, и инстинктивным движением схватил и унес ее. Оправлена она была в незатейливую черепаховую рамку. Впоследствии, при сдаче вынесенных вещей в дворцовую контору, принимавший чиновник, недоумевая, осведомился, что побудило офицера спасти столь маленький, ничтожный предмет.
— Да вглядитесь хорошенько, — и вы поймете тогда, что я не мог оставить изображение такой редкой красавицы в добычу огню!
Миниатюра была возвращена владелице. После ея смерти она досталась моей матери, которая, указывая на нее, говорила, что люди, знавшие Наталью Ивановну (Загряжскую, в замужестве Гончарову. — Авт.) в молодости, твердили ей, что ей не тягаться красотой с матерью (Ульрикой Поссе. — Авт.), а Наталья Ивановна, в свою очередь, повторяла, что не помнила свою мать, но выросла в предании, что хотя и напоминала ее чертами лица, но и сравниваться с ней не должна»{466}.
Дворец был восстановлен по проекту архитекторов Василия Петровича Стасова и Александр Павлович Брюллова. Им удалось сохранить лишь внешний облик дворца, созданный по проекту Франческо-Бартоломео Растрелли (1700–1771), но во внутренней отделке, где прежде насчитывалось 460 залов и комнат, убранство которых было необычайно пышным, почти ничего от работы великого итальянского зодчего не осталось.
Восстановительные работы велись днем и ночью, и уже в марте 1839 года, к Пасхе (за рекордные 15 месяцев), Зимний дворец был восстановлен. В этом громадном сооружении насчитывалось 120 лестниц, 1940 окон. (Общая протяженность всех помещений здания Эрмитажа ныне составляет 25 км.)
Комнаты фрейлин по-прежнему находились на третьем этаже. Среди прочих были там и комнаты Екатерины Ивановны Загряжской, в которых она провела не один десяток лет.
В этот день А. И. Тургенев приехал в Париж, где находились многие из его соотечественников. Но ни Андрея Карамзина, ни чету Смирновых Александр Иванович уже не застал: сын историографа вернулся в Россию еще в октябре, а семейство Александры Осиповны возвратилось месяцем раньше.
Между тем год, пришедший на смену високосному 1836-му, отсчитывал свои последние дни… Трагический 1837-й уходил в прошлое.
Окунувшись в светскую жизнь Петербурга, Александра Осиповна Смирнова по-прежнему продолжала вести свой дневник. Спустя семь лет она рассказывала на его страницах о своем знакомстве с Евдокией Ростопчиной: «Я обедала у графини Ростопчиной с Ю. Ф. Самариным[84].
После обеда вспоминали прошлое, первую нашу встречу. Это было в 38 году. Я вернулась из Парижа после почти трехлетнего путешествия. Не знаю почему, я с неизъяснимым сожалением слушала. Так много прошло времени, столько утратилось надежд, столько трепетало сердце без отголоска в эти лучшие годы жизни; а теперь, теперь всему конец, всему земному, всякой земной привязанности; вижу я смерть, если не в моей душе, то вокруг себя. Из моей памяти изгладилось совершенно это событие тогдашней жизни. Графиня Ростопчина была тогда для меня загадочное существо. Я желала с ней познакомиться, но ожидала, чтобы она сделала первый шаг. Какая-то странная природная гордость, которая развилась во мне при вступлении в общество, совершенно мне чуждое и потому неблагосклонное, мешало мне всегда при первых встречах. Я выжидала внимания, никогда не старалась и не умела его возбудить. Оттого так немногие знали, что едва ли кто-нибудь простосердечнее меня в этом обществе. Графиня Ростопчина заметила в уголке маленькую женщину в красном тюрбане, весьма медленно двигающуюся, лениво облокотившуюся на кресло, спросила, кто это новое лицо, и была мне представлена графиней Борх. Ей не понравился мой тюрбан; он, однако же, вышел из рук знаменитой Веаибгат, был ею придуман в Париже для меня и, как я теперь помню, нашел полное одобрение государя и многих молодых барынь; Елена Хрептович[85] даже брала его на фасон. Эта зима была одна из самых блистательных. Государыня была еще хороша, прекрасные ее плечи и руки были еще пышные и полные, и при свечах, на бале, танцуя, она еще затмевала первых красавиц. В Аничковском дворце танцевали всякую неделю в белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности баронессой Крюднер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюднер. Я была свободна как птица и смотрела на все эти проделки как на театральное представление, не подозревая, что тут развивалось драматическое чувство зависти, ненависти, неудовлетворенной страсти, которая не переступала из границ единственно оттого, что было сознание в неискренности государя. Он еще тогда так любил свою жену, что пересказывал ей все разговоры с дамами, которых обнадеживал и словами, и взглядами, не всегда прилично красноречивыми»{467}.
Наталья Николаевна по-прежнему жила с детьми в Полотняном Заводе. Сестра Александрина была рядом. Родовое гнездо Гончаровых было местом, защищавшим их от светских пересудов и сплетен. Душа потихонечку оживала, пытаясь подняться над горем. Поводов для веселья не было, да и быть не могло.
Январь невольно напоминал о страшных недавних событиях, которые невозможно забыть: еще так свежи они были в памяти!
А в Петербурге именно в этот день, в первую годовщину гибели Пушкина, в доме статс-дамы Софьи Григорьевны Волконской, которую, по словам Смирновой, при дворе называли «тортунья», в комнатах нижнего этажа, где с осени 1836 года поселилась семья Поэта, теперь праздновали пышную свадьбу: младший сын хозяйки дома 30-летний Григорий Волконский[86] женился на 17-летней дочери шефа жандармов А. X. Бенкендорфа — Марии. Новобрачные стали жить в бывшей пушкинской квартире.
По поводу этой свадьбы князь Вяземский написал: «Нужно <…> полное отсутствие такта, деликатности и чувства пристойности, чтобы проводить свой медовый месяц на месте столь трагического и столь недавнего события, которое следует рассматривать как национальное бедствие. Но наши вельможи выше этих национальных пристрастий, они как бы составляют в народе обособленную группу и ничего не понимают ни в его симпатиях, ни в его страданиях»{468}.
Сергей Львович Пушкин — Александру Ивановичу Тургеневу.
«…Я бы желал, чтобы в заключение биографических записок о покойном Александре сказано было то, что сохранится в сердце и памяти моей до последней минуты моей жизни, — Александр Иванович Тургенев был главным, единственным орудием помещения его в Царскосельский Лицей, и ровно через 25 лет он же проводил тело его на вечное последнее жилище…
84
Юрий Федорович Самарин (1819–1876) — сын Федора Васильевича Самарина и фрейлины Софьи Юрьевны, урожденной Нелединской-Мелецкой (дочери поэта Ю. А. Нелединского-Мелецкого), известный славянофил, публицист, у которого сложились доверительные отношения с Лермонтовым, предмет глубокого чувства А. О. Смирновой, признавшейся в письме Гоголю: «Мне встретилась душа живая, чистая, полная любви ко всему прекрасному, которая сама сторожит за собою, как за сокровищем, и боится не только утраты, но даже ослабления своих святых чувств и убеждений. Мне встретился и ум светлый, все понимающий, все наблюдающий, разум высокий, судья самого себя <…> Природа щедро одарила даже и общественным положением, даже и красотой это прекрасное существо…» Но с этим «прекрасным существом» она считала для себя необходимым расстаться, чтобы «жертвою искупить жизнь прошлую и грешную»{1266}.
В 1876 г. откликом на смерть Самарина было письмо Смирновой к его сестре, Марии Федоровне Самариной (1821–1888), в 1846 г. ставшей женой графа Льва Александровича Соллогуба, брата писателя В. А. Соллогуба: «Слов недостает — разве только слезы, чтобы выразить вам, что вся Россия чувствует, в особенности я, при мысли о потере вашей… Душа тонет в слезах»{1267}.
85
Имеется в виду графиня Елена Карловна Хрептович (1813–?) — старшая дочь графа К. В. Нессельроде (1780–1862) и Марии Дмитриевны, урожденной графини Гурьевой (1786–1849), с 1832 г. ставшая женой графа Михаила Иринеевича Хрептовича (1809–1892). Младшая дочь — Мария Нессельроде (1820–?), была женой барона Альбина Лео Зеебаха, саксонского посланника сначала в Петербурге, затем в Париже. А. О. Смирнова (Россет) в мемуарах приводит слова графини Нессельроде об удачных браках ее дочерей: «Елена у стариков Хребтовичей в Бешенковичах, ее семейная жизнь идет очень хорошо, Мари и ее длинный Зеебах обожают друг друга, они поехали в Саксонию, чтобы познакомиться с семьей ее мужа»{1268}.
Сын — Дмитрий Карлович Нессельроде (1816–1891), был женат на единственной дочери Аграфены Закревской — Лидии Арсеньевне Закревской (1826–1884). Но в свете была еще одна графиня Елена Хрептович — младшая из дочерей гофмаршала Иринея Ефимовича Хрептовича (1775–1850), сестра Михаила Иринеевича, впоследствии вышедшая замуж за дипломата и литератора Владимира Павловича Титова, о которой 26 ноября 1835 года Дантес писал Луи Геккерну: «Я все забывал рассказать вам о младшей Хрептович, вернувшейся с вод уродливей, чем когда бы то ни было, и невероятно растолстевшей. Особенно руки у нее толсты до неприличия, прямо как ляжки. Она много рассказывала мне о брате Альфонсе, которого находит весьма интересным внешне, но — сказала она с обиженной гримаской — он не попросил, чтобы его ей представили»{1269}.
86
Князь Г. П. Волконский (1808–1882) — младший сын С. Г. Волконской, владелицы дома на Мойке, с 1830 г. — чиновник Азиатского департамента, с 1835 — камергер. Граф В. А. Соллогуб писал о нем: «Сын министра двора, князь Григорий Петрович Волконский, музыкант и певец замечательный». Обладал редким голосом — basso profondo.
Княжна Мария Барятинская записала в своем дневнике впечатления от бала, состоявшегося 3 августа 1836 года: «Дантес немного за мной ухаживал и сказал мне, что я была очень мила… Он дразнил меня Г. Волконским и Огаревым»{1270}. — Эти молодые люди считались верными поклонниками княжны. О другом увлечении молодого Волконского вспоминала в своих мемуарах А. О. Смирнова (Россет):
«Это отвратительное создание, Елена Белосельская (Елена Павловна Бибикова (1812–1888), падчерица Бенкендорфа, с 1831 г. замужем за Эспером Александровичем Белосельским-Белозерским (1802–1846), родным братом Зинаиды Волконской. Вторым браком (с 1847 г.) была замужем за Василием Викторовичем Кочубеем. — Авт.), была окружена поклонниками; эта женщина кокетничала с Григорием Волконским и Сутцо, и неизвестно, чья дочь ее вторая малютка — Григория или Сутцо. Я думаю, что Сутцо, потому что это прелестное дитя похоже на него как две капли воды. Платонов, часто бывавший в свете, был, как кузен, хорошо принят у нее… И вот по глупости он сделал ей формальное предложение; тогда эта рожа ответила ему с разгневанным видом: „Как бастард (незаконнорожденный. — Авт.) осмеливается домогаться моей любви!“… Между тем эта злючка уже успела устроить свадьбу своей очаровательной сестры Марии с Григорием. Ей все нипочем, она в день свадьбы будет спать с Григорием и продолжит это потом, живя одновременно с Сутцо, это сука, потому что она не любит любовью своих любовников, она, как Като, любит только похоть и грязную болтовню»{1271}.
Итак, 29 января 1838 года Г. П. Волконский наконец женился на одной из трех дочерей А. X. Бенкендорфа — графине Марии Александровне (1820–1888).
Из дневника А. О. Смирновой (Россет): «11 марта (1845 г.). Уваров — штукарь. Он прежде старался удерживать при себе Григория Волконского, через него пробивался к Петру Михайловичу (отцу Григория. — Авт.). Видя, что результатов нет, что графство ему не достается, и чувствуя, что в кураторе он имеет строгого и независимого судью, он старался всячески его избавиться. Григорий ему сказал однажды: „Жена моя больна, не знаю, что делать, не придется ли мне ехать в Одессу“. На другой день при докладе министр воспользовался случаем и сказал государю, что Волконский просится в Одессу. Сказано было доложить об этом при следующем докладе. Случилось весьма некстати для Уварова, что Петр Михайлович тут случился при докладе. „Сын твой просится в Одес, — сказал государь. — Как так, да я и слова об этом не слыхал!“ — „Да“, — отвечал немного сконфуженный Уваров. Бумага была подписана уже. Григорий В. отправился к министру (Уварову. — Авт.), который отвечал ему, что „нужно пользоваться случаем, что он думал сделать добро и скорее оказать услугу, что он редко работает с императором“. Волконский хотел письменно все изъяснить государю и, кажется, с огорчением на Уварова, но отец нашел письмо неприличным и не велел его подавать. Уваров торжествует»{1272}.
Г. П. Волконский занимал должность попечителя Петербургского учебного округа, а в феврале 1845 г. неожиданно для всех и для него самого был переведен попечителем в Одессу. В 1882 г. он скончался и был похоронен в соборной церкви г. Аккермана Бессарабской губернии рядом со своей матерью.
О падчерице Бенкендорфа Елене Павловне А. О. Смирнова оставила следующие строки: «Свет занялся свадьбой Елены Бибиковой, которая была маленького роста; у нее были черные глаза, а зубы как жемчуг… Свадьбу объявили с Эспером, князем древнего рода Белосельским-Белозерским…
Княгиня Белосельская презирала бедного Эспера, о котором великий князь Михаил Павлович говорил, что у него голова, как вытертая енотовая шуба.
Когда Эспер умер (в 43 года, заразившись тифом. — Авт.), после многих кокетств эта барыня выбрала в мужья красивого и милого Василия Кочубея, который не раз раскаивался в своем выборе. Она была взыскательна, капризна, поселилась в его доме, который перестроила и отделала очень роскошно; в гостиной повесила портрет Василия во весь рост, окружила цветами и зеленью, ее кокетничали при Григории Волконском, Суцци и бедном Платонове. Этот наивный господин вздумал ее любить чистой юношеской первой любовью; она его спровадила, упрекнув, что незаконнорожденный не смеет и думать о ней. Платонов перенес свою любовь на меня… Бедняжка втюрился порядочно в меня; я же просто любила его, как доброго товарища»{1273}.
О влюбленности внебрачного сына князя Платона Зубова — Валериане Платоновиче Платонове, Дантес писал Луи Геккерну в 1835 г.: «Бедняга Платонов вот уже три недели в состоянии, внушающем беспокойство, он так влюблен в княжну Б… (следует читать — княгиню. — Авт.), что заперся у себя и никого не хочет видеть, даже родных. Ни брату (Александру, сослуживцу Дантеса. — Авт.), ни сестре не открывает двери»{1274}.
Падчерица Бенкендорфа, между тем, доживала свою долгую жизнь в доме Волконских на Мойке…