Страница 131 из 224
Но факт остается фактом… Надгробная плита была заменена на другую, но и на ней надпись по истечении времени совсем уже не читается. «Все запущено, заросло вековой травой забвения».
В семейном архиве Дантеса сохранилась копия письма, которое около 1845 г. прислала ему из Москвы некая «Мари». Ей в течение ряда лет он писал откровенные, лестные для адресата, письма. Со всей очевидностью можно предположить, что в «истерзанном любовью» сердце Дантеса всегда находилось место якобы не только для Натали Пушкиной (в чем он пытался убедить ее и разубедить Пушкина, и ради чего он «закабалил себя на всю жизнь» браком с ее сестрой), но и для немалочисленного круга дам, считавших его «благородным человеком».
«Мари» — Дантесу.
«…Я убеждена, что вы благородный человек, Жорж, и потому осмеливаюсь просить Вас о жертве. Я выхожу замуж, мне хочется быть доброй, порядочной женой. Человек, за которого я выхожу, заслуживает счастья. Умоляю вас, сожгите все мои письма, уничтожьте мой портрет, принесите эту жертву ради моего спокойствия, ради моего будущего. Молю вас, ради нескольких дней того счастья, которое я дала вам. Вы заставили меня задуматься о моей жизни и о предназначении женщины. Я должна вернуться к добропорядочной жизни, знаю, что и Вы желаете мне этого. Не пишите мне больше — я не должна получать ни единой строчки, которую не смог бы прочесть муж мой. Будьте счастливы тем счастьем, которого я вам желаю и которого по воле судьбы я не смогла вам дать. Теперь мы разлучены навек, но знайте, что я никогда не забуду, что вы сделали меня лучше, что вам я обязана и добрыми чувствами и разумными мыслями, которых не знала до знакомства с вами…
Еще раз прощайте, Жорж»{825}.
Какая грустная, почти трагическая история несостоявшейся любви…
Правда, в том же архиве сохранилось и еще одно любопытное письмо Дантеса Луи Геккерну:
«1 сентября 1835 г.
…Бедная моя Супруга в сильнейшем отчаянье, несчастная несколько дней назад потеряла одного ребенка, и ей еще грозит потеря второго; для матери это поистине ужасно, я же, при самых лучших намерениях, не смогу заменить их. Это доказано опытом всего прошлого года»{826}.
Воистину — драма любви, если бы не привкус фарса от сознания того, что «Мари», «Супруга» из письма и Екатерина Гончарова — три совершенно разных лица, а страдалец-возлюбленный — один и тот же — Жорж Дантес.
…Зимой 1844 года генерал-майор Петр Петрович Ланской по просьбе своего армейского приятеля И. Н. Гончарова, офицера лейб-гвардии Гусарского полка, с которым он встретился в Баден-Бадене во время лечения, зашел в Петербурге к его сестре «Таше», чтобы передать письмо и посылку.
Впоследствии внучка Натальи Николаевны Елизавета Бибикова писала: «Бабушка была в черном бархатном платье, такая красивая, убитая горем, что дед сразу в нее влюбился»{827}.
Об этой встрече, о том, что ей предшествовало, и о многом другом сохранились воспоминания А. П. Араповой, дочери Н. Н. Пушкиной и П. П. Ланского, автора мемуаров, основанных на семейных преданиях, рассказах родственников, самой Натальи Николаевны и фактах ее биографии.
В одной из глав своего повествования А. П. Арапова ведет рассказ о том времени, когда Ланской, сослуживец Дантеса по Кавалергардскому полку, был увлечен Идалией Полетикой, женой другого своего однополчанина — Александра Михайловича Полетики[165].
По поводу самой Идалии Арапова писала:
«…Она была полуфранцуженка, побочная дочь графа Григория Строганова, воспитанная в доме на равном положении с остальными детьми, и, в виду родственных связей с Загряжскими, Наталья Николаевна сошлась с ней на дружескую ногу. Она олицетворяла тип обаятельной женщины не столько миловидностью лица, как складом блестящего ума, веселостью и живостью характера, доставлявшими ей всюду постоянный несомненный успех.
В числе ея поклонников самым верным, искренно влюбленным и беззаветно преданным был в то время кавалергардский ротмистр[166] Петр Петрович Ланской. <…>
Отец мой не был тогда знаком с матерью. Всецело поглащенный службою, он посвящал свои досуги Идалии Григорьевне, чуждался светской жизни, и только по обязанности появлялся на придворные балы, где видал издалека прославленную красавицу Пушкину, но, всей душою отдавшись другой женщине, ничуть ею не интересовался. Наталья Николаевна его даже и в глаза не знала»[167]{828}.
В то время, когда назревала и произошла дуэль Пушкина с Дантесом, Ланского не было в Петербурге: с 19 октября 1836 г. По 19 февраля 1837-го он был в Черниговской и Могилевской губерниях «для наблюдения при наборе рекрут».
Повествуя о первой встрече Ланского с вдовой Поэта, Арапова писала:
«…В начале зимы 1844 года состоялось первое знакомство моего отца с Натальей Николаевной Пушкиной. За год перед тем он перенес сильное душевное потрясение.
Легкомысленная измена женщины[168], которой он безраздельно посвятил лучшие годы молодости, так сразила его, что он подвергся долгой, изнурительной болезни, и только самоотверженный уход младшей сестры спас его от грозящей смерти.
Доктора отправили его на воды, за границу, и, отдыхая от сложнаго лечения, он провел всю осень в Баден-Бадене, где близко сошелся с Иваном Николаевичем Гончаровым и женою его, урожденной княжною Мещерской. Отпуск его кончался, и, узнав, что он едет прямо в Петербург, они попросили его доставить письмо и посылку находящейся там сестре.
Это и послужило поводом к первому визиту. Мать была особенно дружна с этим братом; с живым интересом разспрашивала о нем, о их совместной жизни; тема оказалась благодарной. Отец вопреки свойственной ему молчаливости, разговорился о заграничных впечатлениях и не приметил даже, как быстро прошло время. Откланиваясь, он, в знак благодарности за оказанную услугу, получил радушное приглашение бывать у Н. Н. и, конечно, воспользовался им.
В течение зимы посещения эти все учащались и с каждым разом он все более и более испытывал ея чарующее обаяние. В сердце, изсушенном отвергнутой страстью, незаметно всходили новые побеги, пробуждалась жажда другого, тихаго счастья. И невольно вспоминались тогда слова женщины, влияние которой даже и разрыв не мог уничтожить: „С сентиментальностью вашего ума и верностью привязанностей, соперничающей с плющом, во всем мире существует только одна женщина, способная составить ваше счастье — это Натали Пушкина, и на ней-то вам следовало бы жениться“.
Благодаря подобным размышлениям, мысль о браке незаметно вкралась в голову закоренелаго холостяка.
Ему тогда только что исполнилось сорок пять лет (он оказался на три месяца старше Пушкина)[169], и, конечно, не с легкомыслием увлекающагося юноши мог решиться на такой важный шаг.
Личное состояние отца было очень незначительно, но это был акуратный по природе человек, с весьма скромными потребностями, и доходов хватало с избытком на его холостую жизнь. Обзавестись разом многочисленной семьей являлось задачей, спугнувшей предшествовавших женихов, и сам он призадумался над ней, опасаясь осложнений и тревог в будущем.
Пробудившаяся любовь все громче заявляла свои права, внутренний голос настойчиво твердил: ты обрел свое счастье, не упускай его!
А время все шло, наступила весна…»{829}.
165
А. М. Полетика (XII.1800–1854) в 1829 г. женился «на воспитаннице графа Строганова, Идалии Григорьевне Обортей (ок. 1810–27.XI.1890), лютеранского вероисповедания». Князь А. В. Мещерский, характеризуя эту супружескую чету, в своих «Воспоминаниях» замечал: «Идалия Полетика была известна в обществе, как очень умная женщина, но с весьма злым язычком, в противоположность своему мужу, которого называли „Божией коровкой“»{1316}. П. И. Бартенев, напротив, писал о муже Идалии: «Он был наглец».
С 15 октября 1836 г. А. М. Полетика был произведен в полковники Кавалергардского полка. Будучи «приятелем Дантеса», он был свидетелем на его бракосочетании с Е. Н. Гончаровой и поручителем со стороны невесты.
166
Ланской, согласно послужному списку, с 1827 г. — ротмистр, с 23.IV.1834 г. — флигель-адъютант. Включительно до чина полковника служил в Кавалергардском полку.
167
Одним из доказательств правоты А. П. Араповой о вероятности встреч в свете Натальи Николаевны и Ланского является тот факт, что, например, вечером 5 сентября 1836 г. Пушкин с женой был на балу в Елагиноостровском дворце, на который были приглашены все офицеры Кавалергардского полка. Бал давался в честь храмового праздника этого полка. Как отмечалось в камер-фурьерском журнале, «в 8 часов вечера все приглашенные собрались в Овальной зале дворца. После танцев, в 10 минут 1-го часа, гости приглашены были к ужину в Столовую и Малиновую гостиную». Среди прочих присутствовали и «Камер-юнкер Пушкин с супругою».
168
Речь идет об Идалии Полетике — побочной дочери графа Г. А. Строганова.
«Одним из плодов любви его была Идалия… (говорят, от гречанки)… Прижитая в чужих краях дочь Строганова Идалия Григорьевна, супруга Кавалергардского полковника Полетики, считавшаяся приятельницей H. Н. Пушкиной»{1317}, — как писал о ней П. И. Бартенев.
А. О. Смирнова (Россет), напротив, считала, что «у него (графа Строганова. — Авт.) была дочь от модистки — французской гризетки. Эта молодая девушка была прелестна, умна, благовоспитанна, у нее были большие голубые, ласковые и кокетливые глаза, и графиня (мачеха Идалии. — Авт.) выдала ее замуж за monsieur Полетика, человека очень хорошего происхождения и с порядочными средствами»{1318}.
Историю взаимоотношений отца Идалии и мачехи — Юлии Павловны, урожденной графини д’Ойенгаузен, поведал тот же Бартенев: «Эта графиня португалка родом и сошлась с графом Строгановым, когда тот был посланником в Испании и пользовался такою известностью своими успехами в полях Цитерейских, что у Байрона в „Дон-Жуане“ мать хвастает перед сыном своею добродетелью и говорит, что ее не соблазнил даже и граф Строганов»{1319}.
Писала о супругах Строгановых и А. О. Смирнова (Россет): «В Францесбаде я особенно близко познакомилась с графиней Юлией Строгановой, женой Григория Строганова. Вслед за посольством в Константинополе ему дали место посланника в Испании. Графиня Юлия была замужем за графом д’Альмейда, португальским посланником. (Данное утверждение Россет ошибочно: португальская поэтесса Леонора д’Альмейда была матерью Юлии Павловны, а первым мужем Юлии был граф д’Ега. — Авт.). У нее не было детей. Строганов безумно в нее влюбился и женился на ней после смерти своей жены (Анны Сергеевны, урожденной Трубецкой, умершей 21 октября 1824 г., от брака с которой у Г. А. Строганова было шесть сыновей и дочь Елена. — Авт.), но он похитил ее у мужа, которого она не любила, и женился на ней только в Дрездене (в 1826 г. — Авт.)»{1320}.
О репутации самой Идалии, далеко не безупречной, участницы очередной псевдо-мелодрамы (нет, скорее — фарса), Пушкин писал жене 6 мая 1836 г.: «…Какие бы тебе московские сплетни передать? Что-то их много, да не вспомню. Что Москва говорит о Петербурге, так это умора. Например, есть у Вас некто Савельев, кавалергард, прекрасный молодой человек, влюблен в Idalie Политику и дал за нее пощечину Гринвальду. Савельев на днях будет расстрелян: вообрази, как жалка Idalie!» Считается, что этот анекдот, в котором была и доля истины, сочинил сам Пушкин, «чтоб чем-нибудь полакомить Москву, которая ждет от <…> приезжего свежих вестей». Пушкин продолжал: «Я рассказываю, что Алекс. Карамзин (сын историографа) хотел застрелиться от любви к красавице-брюнетке (Наталье Николаевне. — Авт.), но что, по счастью, пуля вышибла только передний зуб…»
Трагедия и фарс, любовь и измена, драма и анекдот — все рядом, перемешано, и уже трудно отличить одно от другого… Во всяком случае, по иронии судьбы, та, которая причинила глубокую сердечную боль Ланскому, еще раньше была легко осмеяна Пушкиным.
169
П. П. Ланской родился 13 марта 1799 года.