Страница 3 из 34
— Зачем же спрашивал о цене ожерелья?
Он хмуро улыбнулся.
— Сити делает меня купцом! Я весь день не говорил ни о чем, кроме денег.
Она снова позвонила.
— Пойди переоденься, Гарвей. Я приму ванну. Сегодня вечером на мне будут черное платье и эти жемчуга. Ты увидишь, как эти жемчужины портят все ожерелье. После ужина поедем танцевать.
— Как хочешь.
Этот вечер ничем не отличался от других, которые Гарвей проводил с женой. Время проходило внешне очень весело, не давая никакой радости душе. В отеле «Ритца» они были старыми знакомыми, желанными гостями: раскланивались, обменивались приглашениями, беседовали об общих друзьях и знакомых. Мильдред в своем черном парижском платье и великолепных жемчугах, белокурая и синеглазая, привлекала всеобщее внимание. Гарвей считался одним из красивейших мужчин своего круга. Он ел, пил и беседовал, как обычно. Усилием воли отогнал призрак грозившего ему несчастья. После ужина они отправились вместе с леди Фелтроп, сестрой Мильдред, Патти Малинсон, ее кузиной, которую все очень любили, и несколькими знакомыми мужчинами в дансинг. Только в два часа ночи вернулись домой.
— Здесь все проходит, как во Франции, но атмосфера совсем другая. Неправда ли? В Монте-Карло я никогда не устаю, а в Лондоне к двум уже совершенно сонная.
— Постарайся не уснуть. Я должен поговорить.
— Так поздно? Нельзя ли отложить этот разговор на завтра?
— Я уеду в Сити прежде, чем ты проснешься.
— Хорошо. Принеси мне виски о содовой и несколько папирос. Я переоденусь, и поговорим у меня в будуаре.
Он пошел в столовую, приготовил виски и вернулся в маленькую бело-голубую комнату, которая примыкала к ее спальне. Почти вместе с ним туда вошла и Мильдред в очаровательном розовом, отделанном мехом пеньюаре. Она села в удобное кресло, закурила и закинула за голову руки.
— Как глупо было вернуться сюда. Я дрожу от холода.
— Знаю, что тебе это неприятно. Но это было необходимо. Скажи, где купчая на этот дом?
— Купчая на этот дом? Зачем она тебе?
Он медлил. В ее глазах сверкнули подозрение и гнев. Задача сразу показалась ему очень тяжелой. Но он решил действовать.
— Ты имеешь право требовать полнейшего доверия, Мильдред. Постараюсь объяснить положение вещей. Я нашел дела нашей фирмы очень запутанными. Недавно умерший компаньон Эрмитейдж все время тщательно скрывал, что мы за последние годы терпели крупные убытки. Ты знаешь, я не коммерсант и не смог еще достаточно подробно ознакомиться со всеми обстоятельствами. Но одно определенно: я должен через два дня во что бы то ни стало раздобыть сто восемьдесят тысяч фунтов.
Это известие поразило ее, как громом. В первую минуту испуг заглушил другие чувства.
— Возможно ли это? Всегда думала, что ты сказочно богат: тратил, сколько хотел, никто не мешал.
— Да. В этом году я потратил, как ты знаешь, очень крупные суммы. Эрмитейдж не протестовал, боясь обнаружить свое неумение вести дело. Он задолжал в банке сто тысяч фунтов.
— Как подло! Нельзя ли покрыть этот долг из оставшегося после него имущества?
— У него не было никакого имущества. Он жил холостяком в наемной квартире. Я сам в долгах и не подозревал, что фирма не сможет покрыть их.
— Что же делать? — резко спросила она.
— Пока еще не знаю. Завтра утром придет ревизор проверить торговые книги. Хочу подробно ознакомиться с положением дел. Но послезавтра в четыре часа должен уплатить восемьдесят тысяч фунтов. Поэтому спросил тебя о купчей. Ее, наверное, примут как гарантию в двадцать тысяч фунтов и твои жемчуга, скажем, в двадцать пять тысяч. Десять тысяч у меня найдется, а часть денег возьму из своей страховки.
В голубых глазах Мильдред вспыхнуло бешенство, которого не в силах была подавить. Она встала, крепко сжав ручку кресла, и пристально взглянула на него.
— Ты сошел с ума! Ты бредишь! Дом принадлежит мне! Жемчуг — моя собственность! Не воображаешь ли ты, что отдам все это только потому, что ты был достаточно глуп, чтобы позволить ограбить себя? С ума сошел! Купчая в банке — и там останется. А жемчуг…
Она сняла с шеи ожерелье, быстро подошла к сейфу, положила его туда, заперла дверцу и прикрепила ключик к браслету. Гарвей, не двигаясь, с любопытством наблюдал за ней.
— Жемчуг и дом мои,— повторила она.— Не дам их. Ты отвратительный эгоист, Гарвей. Не желаешь ли, чтобы я отказалась и от моей ренты ради твоих кредитов? Воображаешь, вероятно, что я вышла за тебя замуж, чтобы стать нищей?
— Я часто спрашивал себя,— задумчиво произнес он,— почему, собственно, ты вышла за меня замуж?
— Я вышла замуж потому, что считала тебя богатым человеком. Думала, что ваша фирма — золотое дно, Кожа — фу, какая гадость! Но в наши дни на такие вещи не обращают внимания. Внешне ты принадлежал моему кругу. В некоторых отношениях — мне даже правился. Но замуж за тебя вышла главным образом из-за твоего богатства. Род Фаррингтонов беднел с каждым поколением, и я хотела вырваться из этой нищенской обстановки. Не знала, что выхожу замуж за дурака, который играл в поло, в то время как другие грабили его.
Гарвей зажег папиросу. Его пальцы двигались уверенно, голос звучал спокойно и отчетливо.
— Твое отношение к делу психологически интересно. В сущности, ты даже не удивила меня. Понятно, я вынужден примириться с твоим отказом дать жемчуг и купчую. Но в моих и твоих интересах обязан предупредить, что, если удастся раздобыть нужную сумму, сумею предотвратить катастрофу и в дальнейшем повести дела фирмы по-своему. С другой стороны, если послезавтра деньги не будут уплачены, станем банкротами.
Она вздрогнула, вероятно, не столько из сострадания к нему, сколько из отвращения к ужасному слову.
— Я уеду за границу. Надеюсь, ты не будешь настолько глуп, чтобы позволить отобрать последнее. Ты вспомнишь об обязанностях супруга и припрячешь кое-что для меня?
— У меня еще не было времени думать о будущем. Но хочу заметить, что у тебя остается рента в 2000 фунтов.
— Не воображаешь ли, что женщина, занимающая мое положение, может прожить на 2000 фунтов в год? Счета от моей портнихи превышают эту сумму.
— Конечно, это немного, но все же является некоторым обеспечением. Я сам не буду иметь даже 2000 пенсов.
— Стоит ли заботиться о мужчине? Ты найдешь способ заработать. А дом я завтра же объявлю к продаже.
Он поднялся.
— Признаюсь, Мильдред, твое поведение несколько разочаровало меня. Как муж я имею право требовать помощи. Если бы ты одолжила ожерелье и купчую, то спасла бы нас от разорения.
— Вздор!
— Вовсе нет. Может быть, я недостаточно ясно разъяснил положение дел, и ты не успела еще обдумать его. Банкротство фирмы Гаррард покроет позором славное имя, которое ничем не было запятнано со дня, когда дед основал наш торговый дом. Я сделаю все возможное, чтобы предотвратить катастрофу. Прошу, Мильдред, поддержи меня. Подумай, что это сделано будет не только в мою, но и в твою пользу.
— Я не желаю больше слушать об этом. Ты не получишь ни ожерелья, ни купчей. Можешь тысячу раз просить об этом: это последнее слово. Ты позволил обманывать себя. Расплачивайся сам. Как не стыдно требовать от меня жертв!
Мгновение он молчал, не выдавая ни словом, ни движением гнева и разочарования.
— Если переменишь свое решение, предупреди об этом завтра утром до восьми часов. В восемь я уеду.
Она холодно рассмеялась.
— Я переменю решение? Это так же невероятно, как то, что ты спасешь фирму.
На пороге комнаты он обернулся. Лицо приняло жесткое выражение, голос звучал строго.
— На одном настаиваю, Мильдред. До того, как обстоятельства окончательно выяснятся, запрещаю рассказывать об этом кому бы то ни было.
— Запрещаешь! — насмешливо повторила она.
— Я намеренно употребил это слово. Какое-нибудь неосторожное замечание с твоей стороны может погубить все дело. Всякое торговое предприятие основано на кредите. В этом отношении фирма Гаррарда находится на том же положении, что и раньше. Если из легкомыслия обманешь мое доверие, понесешь заслуженное наказание. Не прошу у тебя больше ни сочувствия, ни помощи. Но строго запрещаю хоть словом обмолвиться о том, что говорил тебе.