Страница 113 из 163
Сказать, что оба были слишком дерзки и распущенны? Тогда епископ, разумеется, пожалуется отцу, и начнется долгое, нудное выяснение. Король захочет наказать нерадивых наставников, которым было доверено обучение наследника, а те изложат свою версию событий и, разумеется, подробно расскажут о последнем разговоре. Всплывет обвинение, брошенное в лицо Далорну — и как объяснить, почему принц назвал их соглядатаями? Наглецами — ладно, это еще можно как-то подтвердить. Алларец был весьма строгим наставником и часто разговаривал с принцем так, словно считал его нерадивым слугой из числа простолюдинов. Соглядатай — другое дело. Отец или Лонгин спросят: чей же? И что ответить? Правду? О да, король будет в полном восторге, узнав, что у наследника есть собственное мнение о двух советниках, и мнение весьма нелестное… И, разумеется, поинтересуется, откуда оно взялось. Если отец допытается о визитах ночного гостя… лучше, пожалуй, пойти и повеситься. Одно неосторожное слово было брошено в лицо герцогу Гоэллону, и последствия оказались печальными. Араон обязан был сделать выводы и научиться держать язык за зубами, в каком положении ни оказался бы, — но вновь сделал все то же самое… Рука, испачканная в липком соке, сама собой поднялась и хлестнула по щеке. Одна, другая, третья пощечина. Стало легче.
— Тебе помочь? Элграс? Откуда он тут взялся? Ему полагалось корпеть над математикой в классах, оттуда до фехтовальной площадки очень далеко: почти половина дворца.
Как давно он пришел? Что успел услышать и увидеть? Сидел в кустах и подглядывал? Отлично, просто отлично… Братец вылез из-за туи, стряхнул с плеч капли дождя и засунул большие пальцы за пояс. Слегка раскосые голубые глаза ехидно созерцали пятна на щеках Араона. Младший брат удивительно неприятно улыбался — словно скалился. Чем дальше, тем больше Элграс походил на какую-то хищную тварь: не то на рысь, не то на дикого кота. Не хватало только кисточек на ушах.
— Нам не нра-авится, когда нас перебива-ают, — пропел Элграс. — А хорошо тебя умыли, Араон, правда? И хорошо, что тебя больше не будут учить эти господа.
Значит, он слышал весь разговор, с самого начала… час от часу не легче! Три свидетеля, и не докажешь, что учителя сговорились не только между собой, но и с Элграсом, которого и в глаза ни разу не видали. А если братцу придет в голову самому обо всем рассказать епископу или отцу? И что он мог понять из беседы?
— Думаешь, теперь они будут учить тебя?
— Почему бы и нет? — до ушей улыбнулся Элграс. — Тебя два лучших фехтовальщика столицы не устраивают, а мне, как младшему, — в самый раз. Не все ж им возиться со всякой бездарью, а?
— Не испытывай мое терпение, — посоветовал Араон.
— Бездарью, — с удовольствием повторил брат. — И трусом.
— Еще слово…
— Благородный человек уже взялся бы за шпагу, Араон. Но тебя же никто не слышит, да? Помнишь, что нашего деда называли Мышиным Королем? А ты будешь даже не мышиным, а королем-грозой-мокриц!
— За шпагу? Изволь! Оказалось, что отломить с острия шпаги защитный наконечник в виде бутона легко, очень легко. Удивительно даже, что он продержался там все время последнего занятия. Мелькнула мысль: может быть, нарочно был подпилен? Потом Араон сообразил, что — нет, просто сам он слишком зол, и все получается само собой. Неровный излом казался достаточно острым, чтобы пустить наглецу кровь. Пара шрамов — хорошее напоминание для вконец одичавшего брата… Выпад — мимо, и — ответный удар клинком о клинок, от которого рука Араона мгновенно онемела, а шпага отлетела прочь на несколько шагов. Принц стиснул зубы. Он не чувствовал правой руки, словно ее и вовсе не было… Пинок в колено. Песок под ногой оказался удивительно скользким. Падение навзничь. Острие шпаги Элграса упирается в расшитый золотой нитью воротник, шитье колет, но как определить, на месте ли защитный «бутон»? Кажется, у брата была учебная шпага, но — почему памяти об этом не осталось? Араон же мгновение назад видел острие… Нелепый день, нелепая ссора с учителями, нелепый поединок с братом! Кто его выучил? Гоэллон?
Штаны и куртка промокли насквозь: он плюхнулся прямо в лужу. Ледяная вода под лопатками, давящий на горло клинок, оскал на лице брата, смеющиеся рысьи глаза…
— Ваше высочество! Немедленно прекратите!
— Остановитесь! Гвардейцы из патруля. Почти вовремя.
— Тебе повезло, — шепотом сказал Элграс, убирая шпагу от горла Араона и поднимая ее так, чтобы лежащий увидел острие. Наконечник в виде бутона тюльпана оказался на месте. Потом шпага полетела под ноги приближающимся гвардейцам, а брат резво помчался в противоположную сторону.
Через две седмицы от начала вторжения тамерцев Рикард Меррес пришел к выводу, что полковник Эллуа, при всей его деланной невозмутимости, — трус и обычнейший паникер, которому нечего делать в армии. Хладнокровного труса Рикард видел впервые в жизни, логика подсказывала, что такого и вовсе быть не может, однако ж, иначе расценить поведение кавалериста он не мог. Все складывалось на редкость удачно для Собраны. Даже погода встала на сторону армии, ведущей справедливую оборонительную войну. В Къеле и на западе графства Саур непрестанно шли холодные весенние дожди, порой сменявшиеся мокрым снегом. Разведчики доносили, что солдаты тамерской армии страдают от болезней, теряют боевой дух, а командование проявляет нерешительность. Три седмицы прошли в маневрировании на западе графства. При этом погода на востоке стояла отличная: тепло, сухо. Дороги быстро высыхали, теплевшее с каждым днем небо молча улыбалось собранцам. Даже усиленная примкнувшими владетелями армия Тамера оказалась не столь многочисленной, как можно было предположить по первым паническим донесениям: не более пятнадцати тысяч. Они бессмысленно топтались между западной границей и краем равнины, на которой располагалась столица графства. Вопреки мнению полковника Эллуа о необходимости отступить к реке, маршал Меррес принял решение выдвинуть войска к западу от Саура, навстречу тамерской армии, и занять позицию, мешавшую тамерцам продвинуться вглубь страны. Они и не стали продвигаться — вместо того принялись играть в «кошки-мышки», то приближаясь к равнине, то отдаляясь, если маршал выдвигал вперед несколько отрядов. Тамерцы упорно уклонялись от прямого противостояния. Подобные трусость и нерешительность играли на руку армии Собраны: простуды, кишечные болезни и сырость делали свое дело. К тому же тамерцы быстро столкнулись с той же проблемой, что и раньше — собранцы: дефицитом фуража и продовольствия. Практически все, что можно было собрать, уже вывезли в Саур еще в последнюю зимнюю девятину. Размокшие дороги препятствовали своевременному подходу обозов. Маршал Меррес выжидал удачного момента, чтобы дать генеральное сражение. Одним ударом покончить с армией Тамера и мятежных владетелей. Каждый день ожидания играл ему на руку: чем дольше тянулась игра, тем слабее делались войска противника, а настроение в изначально испуганной и начисто утратившей боевой дух армии Собраны улучшалось. Орда, пришедшая из Тамера, оказалась и не так велика, и не так опасна, как показалась сначала. «Кесарята» проявили себя трусами, избегавшими серьезных столкновений. Предложения, которые на советах ставки вносил полковник Эллуа, встретили одобрение лишь у нескольких офицеров, которых маршал Алессандр обозвал «зайцами». Прозвище к кучке трусов приклеилось прочно. Теперь, как только один из них пытался открыть рот, кто-нибудь поднимал правую руку, сгибая указательный и средний пальцы: «заячьи уши», обидный жест, знакомый любому мальчишке.
Во вторую седмицу девятины святого Окберта командующий тамерской армией князь Долав допустил ошибку, которую маршал Меррес с торжествующей ухмылкой назвал «славным подарочком». Его армия заметно уступала собранской в численности: четырнадцать тысяч против двадцать одной, и это считая отряды саурских и къельских владетелей. С такими силами он не мог рассчитывать на победу в сражении и решил отойти к границе, отгородившись грядой холмов: должно быть, ожидал подхода подкрепления. Армии маршала Мерреса удалось опередить противника, и холмы Смофьял были заняты — всего за половину дня до подхода тамерцев. Теперь они оказались отрезаны от резервов, оставшихся в Къеле, да еще и были вынуждены занять самую невыгодную позицию. Отступить они могли, только предприняв марш на север, но и это было на руку Собране: догнать, оттеснить к реке Бломме и там ударить, прижав тамерцев к берегу. Передовой отряд уничтожил бы переправы… Можно было не опасаться, что Долав отважится на нападение. Атаковать с его позиции мог бы только отчаянный храбрец или безумец, но тамерский князь уже проявил себя трусом и осторожничающим себе же в ущерб полководцем. Маршал Меррес собирался покончить с ним в одном сражении, назначенном на завтрашнее утро. В полдень состоялся последний военный совет перед боем. Сперва заслушали разведчиков, чтобы внести последние уточнения в план сражения. Ничего нового они не сказали. Армия Тамера стояла лагерем за небольшим ручьем со смешным названием Кошачий. Говорили, что летом через него кошка перейдет по камушкам, не замочив лап. Весной же это была, пожалуй, маленькая речка глубиной где по пояс, где по колено, но с бурлящей ледяной водой.