Страница 17 из 160
О великих заслугах Ленина и Сталина перед прогрессивным человечеством написаны многие тома. А об их ошибках говорили только реакционеры. Левые порой тоже заговаривают об этих ошибках, но очень осторожно и по мелочам. Но пока не будут показаны самими левыми — коммунистами и социалистами разных толков — ошибки Ленина и Сталина как их «правый уклон», левое движение в России (да и в мире) обречено топтаться на месте.
Сегодня идея о необходимости построения русской цивилизации уже довольно широко распространена. Но то, что эта цивилизация должна быть продолжением и развитием советской цивилизации, ещё не осознано, почему данная идея и буксует.
Ныне главной силой левого движения в России выступает Владимир Путин, все остальные силы по отношению к нему являются правыми, находящимися в оппозиции его курсу на могущественную обновлённую Россию. Эта оппозиция — либо открытая (как КПРФ, СПС и др.), либо скрытая (как большинство «Единой России», всячески противящееся принятию антикоррупционных и других законов, направленных на обуздание аппетитов олигархов и коррумпированных чиновников). Исход борьбы этих сил и определит будущее России.
У классиков марксизма встречается выражение: есть только одна наука — наука истории. В каком-то смысле оно справедливо: наука истории включает в себя и историю любой другой науки. Во всяком случае, если нет науки истории, то нет и общественных наук вообще, потому что они выводят свои законы из анализа исторического материала.
А как вывел свои законы истории Маркс?
Маркс, анализируя английский капитализм XIX века, проявил себя не только как глубокий исследователь, но и как страстный обличитель этого бесчеловечного строя. При этом он упрекал вульгарных политико-экономов в том, что они, служа капиталу, отказываются от поисков истины и переходят к апологетике тех сил, которые оплачивают эти их корыстные занятия, выдают свои мечтания за некие экономические законы. Однако он и сам не избежал такого греха перед наукой, как подмена фактов иллюзиями ради получения желаемых выводов.
Осудив капитализм и капиталистов, Маркс искал ту общественную силу, которая устранит этот бесчеловечный строй. Логика подсказывала ему, что ненавидеть капитализм должен угнетаемый капиталистами пролетарий. И Маркс именно в нём увидел грядущего могильщика капиталистического строя и будущий господствующий класс переходного (от капитализма к коммунизму) общества.
Никаких объективных предпосылок для такого вывода не было. Например, в феодальном обществе угнетаемым классом было крестьянство. Однако ведь не крестьянство же стало господствующим классом после свержения феодализма! И Маркс это отлично знал. И, тем не менее, он пошёл на откровенную подтасовку научных выводов и создал свою теорию диктатуры пролетариата как неизбежного инструмента для свержения капитализма и построения социалистического общества. Согласно этой теории, пролетариат свергает буржуазию и превращается в господствующий класс, который ведёт всё общество к светлому социалистическому, а затем и коммунистическому будущему.
Маркс выступил, следовательно, как создатель своего рода теории «научного анархизма». Государство, по его убеждению, при коммунизме отомрёт. Анархисты, не имея никакой теоретической базы, требуют немедленной ликвидации государства, но это невозможно. Вот у Маркса и появляется переходный период диктатуры пролетариата, в течение которого должны быть созданы все предпосылки для уничтожения государства. Невинная на первый взгляд подтасовка привела к таким грандиозным и кровавым последствиям, которые исказили весь ход истории человечества на протяжении полутора веков.
И это предвидели ещё некоторые современники Маркса, например, Достоевский, который предупреждал об опасности непродуманных и скоропалительных выводов из марксистской теории общественного развития.
В действительности свергает отживший строй не угнетённый класс, а те общественные силы, которые способны двигать общество дальше по пути прогресса, каким он пока понимается человечеством. Но пролетарий такой общественной силой не стал. Заметил это Достоевский, который после поездки в Западную Европу написал свои знаменитые «Зимние заметки о летних впечатлениях»:
Во Франции, по его наблюдениям, шла «упорная, глухая и уже застарелая борьба, борьба на смерть общезападного личного начала с необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе, хоть как-нибудь составить общину и устроиться в одном муравейнике; хоть в муравейник обратиться, да только устроиться, не поедая друг друга не то обращение в антропофаги!» или «поклониться Ваалу».
Писатель выставляет во всей его неприглядности главного деятеля французского общества — буржуа, живущего единственным стремлением — «накопить денежки и завести как можно больше вещей, тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение… Странный человек этот буржуа: провозглашает прямо, что деньги есть высочайшая добродетель и обязанность человеческая, а между тем ужасно любит поиграть и в высшее благородство… На театре подавай ему непременно бессребреников». И всё же буржуа ужасно боится будущего.
«Кого же бояться? Работников? Да ведь работники все в душе собственники: весь идеал их в том, чтоб быть собственниками и накопить как можно больше вещей; такая уж натура… Земледельцев? Да ведь французские земледельцы архисобственники, самые тупые собственники, то есть самый лучший и самый полный идеал собственника, какой только можно себе представить. Коммунистов? Социалистов, наконец? Но ведь этот народ сильно в своё время профершпилился
(от немецкого verspielen — проигрывать. —
М.А.
Боится «этого народа» буржуа потому, что выдвинутые буржуазной революцией лозунги «liberte, egalite, fraternite» («свобода, равенство, братство») оказались нежизненными, а главное — экономически несостоятельными:
«Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать всё что угодно в пределах закона. Когда можно делать всё что угодно? Когда имеешь миллион. Даёт ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё что угодно, а тот, с которым делают всё что угодно».
Пролетарий, по Достоевскому, в душе такой же собственник, как и буржуа. Просто буржуа «ухватил» собственность, а пролетарию она не досталась, и он этим разъярён. Но пролетарий отнюдь не прочь стать таким же собственником. Какой же он могильщик буржуазного, капиталистического строя?
Равенство всех перед законом не есть равенство ролей в жизни общества. Богатый и бедный лишь юридически равны, но в реальной жизни богатый — хозяин, а бедный — раб его.
Ну, а братство — «это статья самая курьёзная и, надо признаться, до сих пор представляет главный камень преткновения на Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы то ни стало. Но оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается, даётся, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своём собственном Я…». В самой природе западного человека неискоренимы индивидуализм и эгоцентризм, и это — почва и для нигилизма, и анархизма.
Противоположностью этому индивидуализму западного человека должна служить не безличность, а такое высшее развитие личности, когда она готова к самовольному, совершенно сознательному и никем не принуждённому самопожертвованию всего себя в пользу всех. На Западе этого нет. Поэтому социалисты соблазняют народ разными проектами фаланстеров и прочих коммун, подсчитывая, сколько выгадает каждый — его обещают кормить, поить, работой обеспечить. «Нет, не хочет жить человек и на этих расчётах… Ему всё кажется сдуру, что это острог и что самому по себе лучше, потому — полная воля». Другими словами: «хоть и возможен социализм, да только где-нибудь не во Франции». И социалисту остаётся предъявить обществу ультиматум: «свобода, равенство, братство — или смерть!».