Страница 67 из 89
Она закусила нижнюю губу и упорно молчала, какъ бы смирившись и подчинившись — онъ конечно не могъ видѣть, какъ горѣли ея глаза подъ опущенными рѣсницами, это могло быть отъ суроваго прикосновенія къ ея глубокимъ душевнымъ ранамъ.
— Если же мы оба доживемъ до глубокой старости, — продолжалъ онъ, небрежно крутя свою сѣдую бороду, — тогда всѣ забудутъ, что ты нѣкогда перемѣнила наше имя на другое, тогда ты снова будешь только дочерью Вольфрамовъ и получишь свою долю славы, которой будетъ пользоваться монастырское помѣстье.
— Ужъ не онъ ли пріобрѣтетъ эту славу, — прервала она его рѣзко и указала рукой, дрожавшей какъ бы отъ внутренней лихорадки черезъ окно на дворъ, гдѣ Витъ снова безчинствовалъ, гоняясь за домашней птицей, которая съ шумомъ разлеталась во всѣ стороны.
— Да, онъ, — энергично и язвительно подтвердилъ совѣтникъ, и глаза его засверкали гнѣвомъ.
— Малый долженъ создавать, а у него только стремленіе все разрушать, — продолжала она, нисколько не робѣя. — Что только попадетъ ему въ руки онъ все безпощадно уничтожаетъ, онъ жестоко мучаетъ животныхъ…
— Глупости! Такъ всегда бываетъ въ дѣтствѣ! Я, кажется, вышелъ хорошимъ человѣкомъ, а тихонько отъ матери билъ горшки и чашки, что доставляло большое удоволъствіе, отрывалъ ноги жукамъ, протыкалъ гвоздями живыхъ лягушекъ и…
— Вотъ какъ, — прервала она его съ ужасомъ и пристально глядя на него. — И ты это говоришь! Я отлично помню, какъ изъ-за разбитыхъ горшковъ и чашекъ наказывали и прогоняли служанокъ. A покойная матушка называла тебя «примѣрнымъ сыномъ», и я до нынѣшняго дня не воображала, что ты такой «лицемѣръ».
Онъ закусилъ губы, между тѣмъ какъ правая рука маіорши потихоньку соскользнула со стола и опустилась въ карманъ. Она тихонько сжала холодныя кольца одуванчиковъ, и казалось, что эта цѣпь, сдѣланная дѣтской ручкой, cъ магнетической силой охватила сердце женщины, ожесточенное сердце, много лѣтъ боровшееся съ самыми естественными, женственно нѣжными чувствами, которыя, наконецъ, неудержимо прорвались. Та нѣжная ручка, конечно, не мучила никакое живое существо; въ ребенкѣ было такъ же мало злобы и коварства, какъ и въ немъ, въ томъ, кого она отвергла и изгнала изъ родного дома!
— Это дѣтскія шалости, Тереза, бывающія у всякаго порядочнаго мальчика, въ жилахъ котораго течетъ здоровая кровь, — принужденно засмѣялся совѣтникъ. — Я только хочу тебѣ убѣдительно доказать, что по такимъ съ виду дурнымъ симптомамъ нельзя судить о будущемъ человѣкѣ. Витъ еще доставитъ тебѣ не мало радости, будь въ этомъ увѣрена! Онъ будетъ тебѣ сыномъ, какъ и мнѣ…
Онъ вдругъ остановился, потому что сестра съ живостью протянула впередъ лѣвую руку, прерывая его.
— У меня есть сынъ, — вырвалось у нея почти съ крикомъ изъ устъ.
Въ этихъ четырехъ словахъ угасла страшная борьба, тайно бушевавшая въ ней много лѣтъ. Пламя гнѣва потухло, и изъ пепла возстала неприкосновенной материнская любовь.
Совѣтникъ буквально отскочилъ отъ нея. Хотя онъ съ перваго дня зорко слѣдилъ за перемѣной въ этой женской душѣ, но онъ разсчитывалъ на упрямство своей сестры, на ея непреклонное упорство и безусловную непримиримость. Эта женщина изъ мести своему мужу погребла свою молодость и блестящую красоту въ монастырскомъ помѣстьи, она состарѣлась въ страшномъ одиночествѣ, но въ продолженіе долгихъ лѣтъ у нея не вырвалось ни одной жалобы, ни одного слова раскаянія, и онъ былъ увѣренъ, что она совершенно покончила съ воспоминаніями о сынѣ — и вдругъ въ ней съ непреодолимой силой вспыхнуло чувство матери! И причиной этому былъ ребенокъ, «голубой паяцъ съ бѣлокурой головой!» Бѣшеная ярость овладѣла имъ.
— У тебя есть сынъ? Прости, я это забылъ или вѣрнѣе долженъ былъ забытъ по твоему настоятельному требованію, — сказалъ онъ съ убійственной насмѣшкой. — Было время, когда я боялся, что ты прибьешь меня, если съ устъ моихъ нечаянно срывалось имя этого выродка.
Онъ опустилъ голову на грудь и крутилъ пальцами бороду.
— Такъ, такъ!.. впрочемъ ты становишься стара, стара и дряхла, Тереза. Характеръ теряется… Ну, вотъ! Слѣдовательно, можно поговорить опять о старыхъ временахъ! или лучше, я покажу тебѣ нѣсколько нумеровъ берлинскихъ газетъ. Тамъ каждый день пишутъ, что у маіорши Люціанъ знаменитая невѣстка. Но ты можешь быть, спокойна Тереза, твоего сына при этомъ не упоминаютъ. У такихъ театральныхъ знаменитостей мужъ обыкновенно нуль, ничто, тѣнь, которую торжествующая дама неизбѣжно тащитъ за собой по пятамъ — онъ только мужъ своей жены, исполняетъ должность секретаря — блестящая карьера, о какой только можетъ мечтать самая смѣлая фантазія честолюбивой матери, и живетъ конечно исключительно блестящими доходами, получаемыми отъ балетныхъ прыжковъ его супруги…
— Этого ты самъ не думаешь, — рѣшительно прервала она, хотя нѣсколько глухимъ голосомъ, какъ бы сквозь зубы.
Она давно оставила работу и встала со стула. Какая страшная буря происходила въ ней, доказывало тяжелое прерывистое дыханіе, высоко поднимавшее грудь и сильное дрожаніе руки, которой она оперлась на столъ.
— Онъ учился и можетъ самъ зарабатывать себѣ хлѣбъ.
Совѣтникъ грубо засмѣялся.
— Ты думаешь, онъ дѣйствуетъ на поприщѣ юриста такъ же, какъ его супруга на сценѣ, т. е. перѣезжая изъ одного европейскаго города въ другой?
Лицо ея вдругъ какъ бы прояснилось.
— А ты знаешь навѣрное, что онъ съ ней?
Бываютъ минуты, когда самый наглый человѣкъ не рѣшится клеветать на умершаго. Совѣтникъ заложивъ руки на спину, подошелъ къ окну и сталъ осматривать небо со всѣхъ сторонъ, какъ бы изслѣдуя погоду. Онъ пожалъ плечами.
— Я долженъ признаться, — сказалъ онъ, не поворачиваясь къ ней, — что я до сихъ относился къ этому очень равнодушно, мнѣ и въ голову не пришло справиться объ этомъ — какое мнѣ дѣло до испорченнаго, отвергнутаго члена семьи, съ которымъ все покончено, — для этого надо быть совсѣмъ безхарактернымъ, невмѣняемымъ, сдѣлаться тряпкой… А ты, какъ мнѣ кажется, надѣешься, что этотъ ненавистный бракъ расторгнутъ! Милая Тереза, не всякій человѣкъ обладаетъ такой нравственной силой и присутствіемъ духа, съ какими ты нѣкогда свергла свое иго и дала своему мужу отставку.
Она сжала руки и судорожно прижала ихъ къ груди, между тѣмъ какъ лицо ея медленно обращалось къ говорившему. Онъ подвергалъ ее страшной пыткѣ, ея постоянный совѣтчикъ и помощникъ во всемъ, когда нужно было поддержать вольфрамовское упрямство. Теперь она поняла ненависть согражданъ къ своему бывшему бургомистру, теперь, когда его язвительный языкъ обратился на нее самое.
Онъ подошелъ къ ней.
— Я долженъ тебѣ напоминать, какъ ты привыкла дѣйствовать, — сказалъ онъ, возвышая голосъ; — я долженъ тебѣ напомнить, что ты, какъ мужчина, предпочла лучше разорвать ненавистныя узы, чѣмъ подчиниться. Такія разорванныя узы никогда не возстанавливаются, это значило бы навлечь на себя всеобщее порицаніе и отъ этого теперешній глава вольфрамовскаго рода сумѣетъ удержать члена своей семьи, — это во-первыхъ, во-вторыхъ я напомню тебѣ твои собственныя слова, что ты свое состояніе, собранное грошами и пфеннигами нашими честными предками, никогда не дашь проматывать театральнымъ плясунамъ. Развѣ ты измѣнила свой взглядъ на это? Пусть такъ, но я не измѣнилъ своего.
Онъ ударилъ кулакомъ по столу.
— Теперь я требую этого наслѣдства для тѣхъ, которые въ настоящее время носятъ имя Вольфрамовъ, и которые будутъ его носить въ будущемъ.
— Это стояло всегда на первомъ планѣ и вокругъ этого все вращается, — простонала она, вдругъ прозрѣвъ истину.
— Думай, что хочешь, я пойду путемъ, который мнѣ указываетъ мой долгъ, — сказалъ онъ холодно. — Совѣтую тебѣ, Тереза, берегись вступать въ борьбу со мной. Ты останешься не при чемъ со всей своей театральной родней, будь увѣрена.
Онъ снова подошелъ къ окну, отворилъ его и отдалъ проходившему по двору работнику какія-то приказанія, такъ спокойно и равнодушно занимаясь хозяйственными дѣлами, какъ будто передъ этимъ въ столовой говорилось лишь о самыхъ обыденныхъ вещахъ.