Страница 9 из 33
— Да это что! Свои-то часы совать можно. Взялъ да и перевелъ ихъ. Съ тебя станется.
— Нѣтъ, братъ, ужъ такой низкости во мнѣ нѣтъ, чтобы часы переводить. Насчетъ этого будь спокоенъ. Я содержу себя въ акуратѣ.
— Что мнѣ твой акуратъ! Я знаю время по солнцу. Выдь изъ-подъ шатра, да взгляни на солнце, ворчалъ старикъ-обжигало, бросая длинную кочергу, которую онъ держалъ въ рукахъ, и хватая съ обрубка дерева свою кожанную куртку, чтобы облечься въ нее.
— Нечего смотрѣть и на солнце, коли восьми часовъ еще нѣтъ. И солнце то-же самое показываетъ, оправдывался Глѣбъ Кириловичъ, снимая пиджакъ, и, оставшись въ жилеткѣ, взялъ кочергу и сталъ приготовляться къ работѣ. — Солнце… По солнцу можно и ошибиться, а ты вотъ пойдешь домой, такъ взгляни у приказчика на часы, коли моимъ часамъ не вѣришь.
Старикъ-обжигало, отирая платкомъ потъ съ лица сталъ сходить по стремянкѣ съ печныхъ камеръ, а смѣнившій его Глѣбъ Кириловичъ остался на камерахъ и принялся осматривать жерла печи. Ловко поднималъ онъ крючкомъ кочерги чугунныя вьюшки и заглядывалъ черезъ отверстія ихъ въ раскаленныя жерла. Изъ жерлъ вылетали искры, подчасъ показывались огненные языки пламени. Подъ шатромъ было жарко отъ накалившейся печи, хотя печныя камеры, на которыхъ онъ стоялъ, помимо толстыхъ сводовъ, были засыпаны сверху густымъ слоемъ песку. Самый песокъ накалился и чувствовалось, какъ онъ обдавалъ горячимъ тепломъ ноги. Поднявъ нѣсколько вьюшекъ и осмотрѣвъ въ разныхъ мѣстахъ жерло камеръ, гдѣ сидѣлъ обжигаемый кирпичъ, онъ началъ подбавлять дровъ, бросая ихъ въ жерло черезъ вьюшки по одному полѣну. Печь была громадная и вьюшекъ на ней находилось болѣе пятидесяти. Пришлось пересмотрѣть всѣ. Звякало желѣзо кочерги о чугунъ вьюшекъ, трещали опускаемыя въ отверстія сырыя длинныя дрова или «девятки», какъ ихъ обыкновенно называютъ. Обойдя всѣ вьюшки, Глѣбъ Кириловичъ тяжело вздохнулъ, обливаясь потомъ, сѣлъ отдохнуть на обрубокъ дерева — и подъ шатромъ, раскинутымъ надъ печью, водворилась тишина. Только изрѣдка визжало колесо тачки рабочаго, подвозившаго по положеннымъ доскамъ дрова, да грохотали самыя дрова, сваливаемыя съ тачки.
Глѣбъ Кириловичъ курилъ и думалъ о Дунькѣ. Образъ ея такъ и носился передъ нимъ: мелькали голые круглые локти, видѣлась ея задорная улыбка. Вдругъ подъ шатеръ вбѣжала растрепанная молодая женщина. Платье на ней было оборвано, изъ губъ сочилась кровь, глаза блуждали и она тяжело дышала. Взобравшись по стремянкѣ на камеры, она бросилась къ Глѣбу Кириловичу и испуганно заговорила:
— Голубчикъ!.. Спрячь меня гдѣ-нибудь… Спрячь… Убить хочетъ… Зарѣзать хочетъ. Съ топоромъ сзади гонится… Убьеть, убьетъ… Пропала моя головушка! Голубчикъ… Вѣдь я на сносяхъ, вѣдь я съ ребенкомъ… Двумъ душенькамъ придется погибать…Охъ, смерть моя! Ну, я погибну, а за что-же невинная душенька-то погибнетъ. Ангелъ ты мой безцѣнный! Спрячь…
Женщина металась и искала, куда-бы ей спрятаться. Это была порядовщица Ульяна.
— Панфилъ гонится? спросилъ Ульяну Глѣбъ Кириловичъ.
— Онъ, онъ, мерзавецъ! Второй день покою не даетъ, второй день лютымъ боемъ меня бьетъ, а ужъ теперь и совсѣмъ убить хочетъ. Съ топоромъ… Ой, матушки, съ топоромъ… Царица небесная, утиши ты его! Вчера стащилъ у меня матерчатый платокъ съ двугривеннымъ и пропилъ, а сегодня пристаетъ ко мнѣ, подай я ему свои новые сапоги. Ой, спрячь, голубчикъ, Глѣбъ Кирилычъ!
— Да куда-же я тебя спрячу, Ульяна? Здѣсь на камерахъ ничего такого нѣтъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ, посматривая по сторонамъ.
— О, Господи! Да куда-же мнѣ дѣться-то отъ него окаяннаго? Побѣжала въ олешникъ, что за шатрами, притаилась тамъ; слышу — ходитъ и ищетъ; побѣжала къ приказчику спрятаться — замокъ на дверяхъ виситъ. Ангелы мои небесные! Что-же это только и будетъ со мной! Спрячь ты меня… Защити… Да вотъ я хоть за дрова сяду, а ты меня полѣньями-то заставь какъ-нибудь, заставь, да сверху хоть спиньжакъ свой накинь, что-ли.
— Да не придетъ онъ сюда. Сиди такъ, успокаивалъ Ульяну Глѣбъ Кириловичъ.
— Охъ, придетъ, придетъ! Онъ по всему заводу бѣгаетъ и шаритъ, бормотала та.
— Не посмѣетъ при мнѣ безобразничать надъ тобой.
— Охъ, посмѣетъ! Что ему теперь, коли онъ спозаранку такъ глаза налилъ, что на манеръ бѣшенаго сдѣлался. Вѣдь ужъ мужики отняли меня у него разъ. Ножомъ надъ моей головой махалъ, зарѣзать сулился, ежели не сниму съ ногъ новые сапоги. Мужики отняли меня, выхватили у него ножъ, хотѣли его самого вязать, а онъ убѣгъ отъ нихъ и схватилъ топоръ и теперь съ топоромъ меня ищетъ. Вѣдь я въ олешникѣ-то лежала, такъ видѣла его съ топоромъ. Онъ мимо меня прошелъ и только чуточку меня не замѣтилъ, потому что я даже дыханіе притаила, разсказывала, тяжело дыша, Ульяна и пряталась въ дрова, заставляя себя стоймя длинныма полѣньями и дѣлая себѣ такимъ манеромъ какъ-бы шатеръ.
Глѣбъ Кириловичъ помогалъ ей.
— Вотъ такъ, вотъ такъ! бормотала Ульяна, присаживаясь за дровами на корточки. — Спасибо, милый, спасибо. Жива буду, такъ сама тебѣ чѣмъ хочешь заслужу. Вотъ такъ… Ну, а теперь на дрова-то спиньжакъ свой набрось. Все-таки спиньжакъ-то меня немножко прикроетъ.
Глѣбъ Кириловичъ кинулъ на дрова и свой пиджакъ.
— Вѣдь онъ и на мужиковъ бросался, когда тѣ меня отъ него отнимали, продолжала разсказывать изъ-подъ полѣньевъ Ульяна. — Герасиму землянику даже руку порѣзалъ, когда у него ножъ-то отнимали. Разсвирѣпѣлъ, какъ звѣрь дикій, глаза налились кровью и ножомъ на всѣхъ размахиваетъ. Меня увели, его вязать начали, а онъ, должно быть, вырвался и вотъ теперь съ топоромъ бѣгаетъ и меня ищетъ.
Послышался скрипъ досокъ.
— Идетъ? испуганно зашептала Ульяна. — Владычица, защити и помилуй!
— Нѣтъ, нѣтъ… Это дрова на тачкѣ везутъ, отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ. — Ты ужъ будь покойна. Я не допущу. Коли ежели что, то я мужиковъ кликну. Здѣсь при мнѣ двое съ тачками, да можно и еще кой-кого позвать.
Грохнули дрова, привезенныя рабочимъ на тачкѣ къ вьюшкамъ.
— Не видать тамъ Панфила? Не бѣгаетъ онъ? спросилъ Глѣбъ Кириловичъ рабочаго.
— Нѣтъ, не видать, отвѣчалъ рабочій, недоумѣвая, зачѣмъ его спрашиваютъ, и покатилъ тачку обратно изъ-подъ шатра. — Позвать его къ тебѣ что-ли? спросилъ онъ.
— Нѣтъ, нѣтъ. Ты и не тронь его, ты и не говори ему, что я про него спрашивалъ, ежели онъ покажется.
И опять водворилась тишина, прерываемая за дровами тяжелыми вздохами Ульяны.
Отдохнувъ, Глѣбъ Кириловичъ снова взялся за кочергу и направился къ печнымъ вьюшкамъ.
X
Только черезъ часъ вылѣзла Ульяна изъ-подъ дровъ, когда привозившіе подъ шатеръ дрова рабочіе сообщили, что Панфила поймали, связали и заперли въ чуланъ, но, и вылѣзши изъ-подъ дровъ, она еще боялась уходить отъ Глѣба Кириловича.
— Позволь мнѣ, голубчикъ, еще посидѣть здѣсь у тебя и похорониться, а то я боюсь, какъ-бы онъ опять не вырвался, да не сталъ меня искать, упрашивала она Глѣба Кириловича. — Вѣдь онъ пьяный-то сильный-пресильный, и никакія веревки, никакіе запоры ему ни почемъ.
— Въ мучной чуланъ, слышишь, заперли. Мучной чуланъ крѣпкій и запоры у него надежные, успокаивалъ ее Глѣбъ Кириловичъ,
— Все-таки я посижу у тебя чуточку. Пусть онъ тамъ утишится и заснетъ. Вѣдь ужъ онъ пьяный заснетъ, такъ тогда его хоть полѣномъ по брюху колоти, такъ не разбудишь. Лиха бѣда только заснуть-бы ему.
— Ну, сиди, коли такъ.
Ульяна присѣла на обрубокъ дерева и заговорила:
— Вотъ гдѣ-бы работать, а тутъ сиди да жди. Смучилъ онъ меня, подлецъ. Ясныхъ дней отъ него, мучителя, не знаю. Ахъ, какъ я была глупа и неосторожна, что связалась съ нимъ по веснѣ! И хоть-бы землякъ онъ мнѣ былъ, а то и того нѣтъ.
— Такъ развяжись, угрюмо отвѣчалъ Глѣбъ Кириловичъ.
— Да ужъ давно вниманія на него не обращаю; а онъ, дакъ напьется, по старой памяти надо мной тиранствуетъ. Вѣдь то-то и диво. Всѣ заводскіе дивятся. Тверезый онъ и не глядятъ на меня, а какъ пьянъ, подай ему по старой памяти на похмелье. Ахъ, какъ наша сестра глупа! но есть такъ глупа, что и сказать невозможно. Всегда на безобразниковъ нарывается. На тихихъ-то да на скромныхъ и вниманія не обращаетъ. а вотъ на такого идола и нарвется. А потомъ и близокъ локоть, да не укусишь. И всѣ мы, голубчикъ, таковы… Да вотъ хоть-бы взять Дуньку… Ты къ ней и такъ, и эдакъ, а она носъ воротитъ. Носъ отъ тебя воротитъ, а съ разными трактирными путаниками хороводится.