Страница 6 из 11
— А я… — опустила она голову, — у меня нет даже надежды. Именно на мои плечи ложится обязанность находить жертвы для Невермор. И раз за разом я приманиваю, очаровываю молодых и наивных людей, которые проходят слишком близко от Храма. Колдовская сила, которую я делю с моей сестрой, лишает их рассудка: они не могут противостоять мне. Они приходят каждую неделю, потом каждые три дня, потом каждый день — пока не наступает зима. Многие из них знают, что ждёт их, когда розы увянут, но не могут совладать с собой: я не позволяю им. Одна жизнь за год спокойствия — подходящая цена… если не считать моей жизни. Невермор спит, насытившись, а я слышу каждое проклятие, посланное мне, всегда мне. Для всех людей я — Фея Храма; я — воплощение зла; я — чудовище, убивающее лучших юношей города; я проклята и отвержена. Вот благодарность, которую я получаю за исполнение своего долга: за то, что я заточила себя в этих развалинах, стала тюремщицей собственной сестры, стала живой печатью на вратах узилища демона — одна лишь ненависть.
Лиа со страхом и жалостью смотрела на Эверморн. Она не знала, что теперь делать: если бы Фея Храма была такой, какой девушка себе её представляла, всё было бы намного проще. Оставалось бы только два выхода: победа или смерть. Но теперь, взглянув в лицо хранительнице печатей, Лиа понимала, насколько ничтожным кажется её собственное горе.
— Я пришла просить тебя о милости, — наконец решилась она. — Пощади того юношу, который несколько дней назад пришёл в Храм! Я понимаю, что он — лишь выкуп за мир в городе; но, умоляю тебя, пусть это будет не он! Ты всегда приносила в жертву лишь одну жизнь — так не бери же в этот раз две!
— Нет, — на лицо Эверморн вернулась неподвижность вечности. — Он умрёт: его судьба решена. И не в последнюю очередь — им самим.
— Но почему? — в отчаянии воскликнула Лиа. — Разве тебе не всё равно, чью душу отдать твоей сестре? Чем провинился перед тобой Этельред?
— Его вина больше, чем ты думаешь, — сурово ответила хранительница. — Она — в тех розах, что он сорвал для тебя. Если бы он унёс из Храма только красные цветы, его можно было бы спасти. Но та единственная белая роза была одной из главных печатей. Ты видишь, их совсем мало; твой возлюбленный, сам того не зная, ослабил заклятие, удерживающее Невермор. Теперь мне намного сложнее бороться с ней — особенно в конце осени, когда она прилагает все силы, чтобы справиться с властью печатей. Твой друг совершил преступление и расплатиться за него должен жизнью.
— Но ведь он совершил его во имя любви! — вскричала Лиа. — Он рисковал собой ради меня! Ручаюсь, что если бы он знал о цене своего дара, он бы и тогда не отступил — но я не хочу этого! Неужели тебе не известно, что любви можно простить всё?
— Не говори мне о любви, — сдавленно сказала Эверморн, — я давно отказалась от неё; и отказалась во имя долга. Я любила Невермор… но теперь среди той ненависти, что направлена на меня, есть и её доля. Я отдала всё, что имела. А ты молода и красива, ты никогда не будешь одна; я же не могу найти успокоения даже в одиночестве — каждая секунда его отравлена. Я постоянно слышу голос Невермор; он звучит в моей голове, не смолкая. Твоя жертва — ничто по сравнению с моей; неужели у тебя не хватит смелости принести её?..
— Тогда позволь мне принести другую жертву, — решительно произнесла девушка. — Тебе нужна пища для твоей сестры? Возьми меня, а не Этельреда. Я думаю, что после стольких месяцев голода она не заметит разницы…
— Я предвидела это, — помолчав, сказала Эверморн. — Я знала, что если предложу тебе такой выход, ты согласишься… Но я никогда бы не смогла попросить тебя об этом. Твоя жизнь стала бы слишком высокой ценой за короткий год мира…
Она прервала себя. Лиа с надеждой и ожиданием смотрела в бледно-серебристые глаза хранительницы печатей, но та молчала.
— Уходи, — наконец прозвучало в тишине. — Уходи к своему возлюбленному и посмотри, действительно ли его жизнь стоит твоих молитв. С этого дня он не увидит меня: больше я ничего не могу тебе обещать.
Если бы Эверморн была существом иного мира, Лиа опустилась бы перед ней на колени. Если бы та была простой девушкой — обняла бы её. Но поскольку Лиа не знала, кем на самом деле является хранительница, она смогла лишь прошептать слова благодарности. И ей показалось, что холодные глаза Эверморн, так долго не видевшие человеческого тепла, чуть смягчились.
— И чего же ты добилась? Она узнала нашу тайну — и покинула Храм живой? Не узнаю тебя, сестрица.
— Она никому не расскажет. Люди слишком привыкли ничего не знать о Храме, чтобы поверить ей.
— Так ли ты в этом уверена? Почему же ты тогда не поведала ей оставшуюся часть истории? Почему не рассказала, какие последствия на самом деле повлечёт за собой опрометчивый поступок её дружка? Ты помнишь, что несколько десятков лет назад белых роз на дверях моей тюрьмы было больше, чем сейчас; но я поняла, что нить заклинания можно изменить. Я подчинила себе малые печати, а часть главных смогла преобразовать; тогда белые розы стали красными. Тебе и раньше было тяжело бороться со мной — а ведь ты была сильнее меня. Но потом мы сравнялись; а теперь… равновесие снова покачнулось — но уже в мою сторону. Пройдут века, десятки лет, а может быть, даже года — и я выйду на свободу. Тогда-то, сестричка, ты и вспомнишь сорванную белую розу и пожалеешь, что так легко рассталась с ней.
— Я не злопамятна. И я никогда бы не позволила погибнуть той, которая почувствовала жалость к Фее Храма.
— Зато ты, похоже, позволишь погибнуть тем, кто не ведает о том, что на третий день зимы я приду к ним в гости! Ты ведь решила на этот раз не подавать мне завтрак в постель? Значит, я сама отправлюсь за ним…
— Я найду тебе другую жертву.
— Столько хлопот, и всё ради одного молодого бабника. Скажи, ты и вправду думаешь, что он снова вернётся к этой смертной? Я уже говорила тебе: он не желает быть спасённым, и поэтому все старания — и твои, и девчонки — окажутся напрасными…
Шёл первый день зимы.
Этельред, как слепой, бродил среди увитых поблёкшими розами стен. Никому из его знакомых не было известно, где он находился. Если бы жители города проведали, что он отправился в Храм — они бы изумились. Если бы они узнали, что он отправился туда в одиночестве — они бы испугались до дрожи в коленках. Но о том, что юноша по собственной воле вошёл в Храм, когда цветы стали увядать, никто из горожан и услышать бы не хотел. Не хотел — и не услышал. И поэтому Этельред был предоставлен самому себе.
Но его это ни в коей мере не беспокоило. Этельред не осознавал, где он; не понимал, что если с ним что-нибудь случится, ни одна живая душа не сможет помочь ему. Он твёрдо знал лишь одно — Эверморн исчезла. Она пропала, не предупредив его ни словом, ни взглядом.
В прошлый раз она вела себя так, как будто наконец повстречала того, кого ждала всю жизнь. Этельред чувствовал себя сказочным принцем, явившимся, чтобы спасти заколдованную красавицу из усеянных шипами зарослей. Когда он покидал её обитель, на него наваливалась тяжесть, превосходившая мраморные громады Храма: он едва мог выносить невозможность крикнуть всему городу, что его сограждане — полные дураки. Как можно было бояться Феи Храма? Да и какая она фея? Если не замечать её красоты — хотя попробуй, не заметь — Эверморн была самой настоящей живой девушкой, истосковавшейся по человеческому теплу. Все легенды о том, что Фея Храма убивает горожан уже много веков, были полной ерундой: теперь Этельред знал это наверняка. Если бы другие хотя бы раз взглянули в её глаза, они бы с ним согласились. Ведь только человек может испытывать любовь, которую юноша видел в глазах Эверморн — нежно-серых, почти серебристых, чудесного оттенка… Каждый день он упивался своим счастьем и не заметил ни единого намёка на то, что оно скоро закончится.