Страница 85 из 108
Книга Даниила содержит несколько выдающихся образов, ставших неотъемлемой частью нашей культуры, попавших в наш язык (точнее, в многие языки). Автором этой книги был выдающийся писатель-философ, к традиции которого восходят и многие новозаветные произведения. Помимо этого, он внес несколько новых элементов в легенду о Вавилоне. Именно под его пером художественный образ Вавилона впервые предстает олицетворением мирового зла, поскольку в Вавилон — совершенно вымышленный, нереальный — помещает автор источник угнетения и насилия.
Перечислим теперь образы Книги Даниила — от менее известных к самым знаменитым. Но сначала скажем, что она отчетливо делится на две части. Первая из них (гл. 1–6) является сборником притч, составленным с вполне определенной целью. Притчи эти отчасти связаны друг с другом в композиционном смысле, но гораздо прочней соединяют их философские воззрения автора (авторов) книги. Главный герой произведения — происходящий из пленных израильтян пророк Даниил, который, попав в Вавилон, благодаря своему уму и дару ясновидения, становится одним из ближайших приближенных царя Навуходоносора — второго важнейшего персонажа книги. Что же это за притчи?
Первая (в гл. 1) повествует о необходимости соблюдения кошерной диеты, рассказывая, как Даниил и его друзья отказались «оскверняться яствами со стола царского»{171}. Другая притча прославляет не отрекшихся от иудейской веры «трех отроков в пещи огненной», ввергнутых туда по приказу царя-самодура, возжелавшего, чтобы они поклонились «золотому истукану» (гл. 3)[565]; третья рассказывает о сумасшествии Навуходоносора (гл. 4), который долгое время «ел траву, как вол», а после возвращения к нему разума, «благословил Всевышнего, восхвалил и прославил Присносущего»{172}. Еще одна легенда повествует о том, как Даниил отказался поклоняться иному Богу, кроме «Бога своего» и, будучи за то брошен в ров ко львам[566], был спасен ангелом (гл. 6). Все это дошло до нас на арамейском языке, за исключением вступительного рассказа о четырех отроках, которых воздержание от царской пищи сделало «красивее и телом полнее»{173}. Финальные же главы книги (гл. 7–12) составляют совершенно отдельное (и за исключением 7-й главы дошедшее до нас на древнееврейском языке) произведение, отчасти геополитическое, отчасти пророчески-эсхатологическое. В нем местами в красочной и аллегорической форме, а местами в прямых и не нуждающихся в толковании выражениях излагается история ближневосточного мира в V–II вв. до н.э. и высказываются соображения о будущих событиях вплоть до пришествия Спасителя[567]. Именно в этих последних главах появляются ранее неведомые образы «выходящих из моря» сказочных и ужасных зверей, символизирующих различные земные царства, здесь же мы впервые встречаемся с удивительным словосочетанием «Сын Человеческий»[568].
Помимо этого в заключительной части Книги Даниила со ссылкой на якобы ранее нерастолкованное видение пророка Иеремии впервые излагается концепция не прошлой, но будущей истории Израиля (а может — и не только Израиля). Здесь мы впервые сталкиваемся с развернутой эсхатологией[569] — учением о «конце времен», о воскресении мертвых и Страшном суде: «И многие из спящих в земле пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление»{174}. К этому добавляется постулируемая невозможность объяснения некоторых явлений и знамений, их закрытость от современников: «Ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени»{175}. Таким образом, Книга Даниила — единственное по-настоящему апокалиптическое произведение Ветхого Завета. Только она одна приоткрывала завесу над будущим, над намерениями, которые Всевышний имеет в отношении сотворенного Им мира. Все эти идеи и образы в дальнейшем неоднократно использовали новозаветные писатели.
С какими же историческими событиями может быть связана Книга Даниила? Книга, повествующая о необходимости соблюдения «истинной веры» под страхом смертной казни и страшных мучений. Книга, неоднократно затрагивающая тему религиозного притеснения со стороны верховной царской власти. Книга, в которой впервые возникает тема истории не только собственно израильской, но в целом древневосточной, и более того — всемирной. Наблюдательные читатели уже заметили, что мы еще даже не начали говорить о двух наиболее знаменитых легендах Книги Даниила, во многом связывающих ее столь непохожие части[570]. Но даже еще не обратившись к этим бессмертным образам, можно прийти к следующему выводу. Время начального создания книги совпало с жестокими религиозными преследованиями иудеев, которые были лишь частью нескончаемых геополитических потрясений, раздиравших ближневосточный мир. В виду имеется не прошлый век, а III-II вв. до н.э., эпоха возникавших и разваливавшихся в одночасье эллинистических государств, бесконечно воевавших друг с другом.
Принадлежавшая египетским владыкам Палестина была в этой борьбе одной из наиболее привлекательных ставок, но хорошо организованное египетское царство, которым правили потомки Птолемея Лага — знаменитого сподвижника Александра, в течение всего III в. до н.э. успешно отражало нападения с севера[571]. Все изменилось в правление Антиоха III Великого, наиболее известного представителя династии Селевкидов. Первая его попытка отвоевать Палестину в 217 г. до н.э. закончилась неудачей, но уж очень лакомым был желанный кусок. Поэтому через 16 лет, в 201 г. до н.э., заметно расширивший к тому моменту свое могущество Антиох (он помышлял ни больше ни меньше, как о восстановлении империи Александра) снова двинулся на юг, воспользовавшись малолетством египетского царя Птолемея V Эпифана. В 200 г. до н.э. египетская армия была разбита, и еще два года спустя Палестина перешла под скипетр сирийского владыки[572].
Аппетиты Антиоха этим удовлетворены не были, и он обратил свое внимание на запад, где в это же время римляне под флагом борьбы за освобождение Греции нанесли страшный удар когда-то непобедимой македонской фаланге[573]. Совсем немного времени спустя это логично привело к столкновению двух крупнейших геополитических сил Средиземноморья и довольно предсказуемому исходу этой схватки, несмотря на то что желавший непременно завладеть частью материковой Греции царь приютил единственного полководца, неоднократно наносившего римлянам поражения — легендарного карфагенянина Ганнибала Барку. Безумная экспедиция Антиоха в Грецию закончилась тем, что, преследуя отступавшего противника, римские войска впервые переправились в Азию и нанесли окончательное поражение разношерстной сирийской армии в битве у Магнесии (190 или 189 г. до н.э.). Именно контрибуция, наложенная на побежденного царя, заставила потерявшего Малую Азию сирийца (а потом и его наследников[574]) впервые обратить внимание на богатства иерусалимского Храма.
Дальнейшие события включали в себя обострившуюся внутриполитическую борьбу в Иерусалиме, изобретательные взаимные доносы противников царскому престолу и знаменитую попытку Илиодора, одного из приближенных нового царя Селевка IV, чья казна, по-видимому, продолжала находиться не в самом лучшем состоянии, ограбить иудейское святилище. Закончилось это предприятие тем, что прямо в Храме «явился конь со страшным всадником, …быстро несясь, он поразил Илиодора передними копытами». Илиодор, естественно, от такого удара сильно заболел. Так «Божественною силою он повергнут был безгласным и лишенным всякой надежды и спасения»{176}. Некоторое время спустя благодаря мольбам иудейского первосвященника Онии царский посланец был излечен и прилюдно зарекся от дальнейших кощунств. Хорошая илллюстрация произошедшего находится на стене Ватиканского дворца[575].
565
В греческой версии этот дискурс намного подробнее. В нем содержится молитва отроков и поющаяся ими «Хвала Господу». Синодальная версия этого фрагмента (Дан. 3:24–90) переведена с Септуагинты и другой поздней греческой версии Ветхого Завета, так называемого Феодотиона. Феодотион не сохранился полностью, но его вариант Книги Даниила был очень распространен в Средние века и в итоге стал каноническим. В греческом варианте присутствуют еще две «дополнительные» главы книги (13–14), включенные потому и в русскую православную Библию.
566
В данном случае речь уже идет не о Навуходоносоре, а о правившем через 40 лет после него Дарий; эту притчу во многом дублирует грекоязычная гл. 14, в которой, впрочем, действует уже Кир.
567
Подобная интерпретация принадлежит христианской традиции и является предметом серьезных дискуссий. О переводе данного фрагмента, в особенности на русский язык, мы скажем чуть позже.
568
Дан. 7:13. Еще одно знаменитейшее место Книги Даниила. Этот перевод довольно точен, хотя считается, что возможна и иная интерпретация: «Сын Человечества». Арамейское выражение «bar 'ĕnāš» идентично древнееврейскому «ben ‘ādām» (дословно «сын человека») и означает просто лицо человеческой расы (Hartman L. F., Di Leila A. A. Op. cit. P. 206). Перевод РБО грешит буквализмом и учитывает предлог «ﬤ» — «как», «словно», «подобно» (в тексте: שׁﬤﬡ ﬧﬤכּ — kebar 'ĕnāš), получая: «словно бы человек», хотя и указывает, что в виду имеется просто человек, без всякого «словно бы» (Книга Даниила / Пер. Е. Б. Смагиной; комм. Е. Б. Смагиной, М. Г. Селезнева. М., 2002. С. 31). Подробный филолого-исторический анализ этого выражения и связанных с ним образов 7-й главы («Ветхий днями», «Всевышний») см.: Hartman L.F., Di Leila A.A. Op. cit. P. 85–102. Но филологического анализа здесь мало. Можно принять, что для автора Книги Даниила данное выражение действительно означало лишь «человек», особенно по контрасту с четырьмя зверями, описываемыми в предыдущих стихах (Дан. 7:3–8). Однако ясно, что очень быстро эти слова стали означать Мессию, иллюстрацию чего неоднократно предлагает Новый Завет, согласно которому Христос не раз называл себя «Сыном Человеческим» (ho huios tou anthropou — o υιτς του ανθρώπου). Божественность этого определения всем очевидна (показательно, напр., изложение допроса Спасителя в синедрионе: Map. 14:61–64). Следовательно, выражение это к тому времени уже заметно трансформировалось, на чем настаивают многие ученые, впрочем, согласные с тем, что автор Книги Даниила, скорее всего, Мессию в виду не имел и что поэтому строгий перевод текста не допускает подобной интерпретации. Удивительно, как умные и образованные люди не понимают, что читатели (и какие читатели!) являются в какой-то мере такими же создателями текста, как и автор, а в том, что касается его осмысления — часто автора превосходят. Не столь важно, что именно имел в виду автор Книги Даниила — важно, что его «человек» стал для протохристиан «словно бы человеком», а затем «Сыном Человеческим». Так что не столь уж необоснован этот традиционный перевод, как это кажется иным скрупулезным ученым. Даже скорее — именно он только и обоснован (с учетом соответствующих примечаний и проч.). Справедливости ради скажем, что в СП Книги Даниила действительно есть несколько невозможных интерпретаций (см. ниже). О выражении «Сын Человеческий» см.: Аверинцев С. С. Переводы: Евангелия. Книга Иова. Псалмы. С. 186–189.
569
Одним из наиболее ранних текстов подобного рода являются упоминавшиеся 24–25 гл. Книги Исайи.
570
Дискуссия о литературном и историческом единстве Книги Даниила есть удел специалистов, и находится вне сферы нашей компетенции. Рискнем все-таки высказать свое мнение. Основным автором был арамеоязычный писатель, который соединил более ранние притчи первых шести глав в одно целое и именно в нынешнем порядке (или близком к нему), возможно, дополнив их или отредактировав, и добавил к нему наиболее древний и наиболее значимый «апокалипсис» — видение, изложенное в 7-й главе. Далее в книгу были включены прочие откровения (в один или несколько этапов), и она была частично переведена на иврит. Возможно, это делал один и тот же человек, но отнюдь не единовременно. Последними добавлениями были прозрачные и явно ретроспективные предсказания 11-й главы (часть финального «апокалипсиса», содержащегося в гл. 10–12) и еще более точные указания о судьбе Иерусалима в 9-й главе. Однако главный толчок существования единой книги был дан первым ее автором. Мог он быть тем же человеком, что и второй автор? Теоретически возможно — ни один ученый пока не в силах доказать как верность, так и ложность этого утверждения. В любом случае важно, что Книга Даниила почти всегда существовала как единое произведение и воспринималась именно в таком качестве.
571
До этого, по ходу войн между диадохами (320–301 гг. до н.э.), Иерусалим переходил из рук в руки семь раз (Bickerman E. J. The Jews in the Greek Age. P. 22).
572
Основным письменным источником по еврейской истории этого периода являются «Иудейские древности» Иосифа Флавия.
573
Киноскефальское сражение (июнь 197 г. до н.э.). Подробное изложение событий и рассмотрение процесса образования и заката эллинистических государств см.: Green P. Alexander to Actium. The Historical evolution of the Hellenistic Age. Berkeley, 1990; Peters F. E. The Harvest of Hellenism. N. Y., 1970.
574
Сам он вскоре погиб во время грабительского похода — уже на восток.
575
Aреску писал Рафаэль Санти, прозванный Урбинским, примерно в 1512 г. по заказу папы Юлия II, желавшего получить наглядную демонстрацию того, что власть церковная сильнее власти светской. Поэтому в правой части композиции изображен поверженный Илиодор (награбленные деньги рассыпались, выпав из его ослабевших рук), в центре — молящийся Ония, а слева в паланкине восседает папа Юлий II и с одобрением смотрит на события Священной Истории. Классическое искусствоведение полагало эту фреску чрезвычайно значимой в смысле перехода к новому, поствозрожденческому стилю, тогда называвшемуся «барокко», а ныне носящему имя «маньеризма» (термин «барокко» стал употребляться по отношению к чуть более позднему времени). См.: Вёльфлин Г. Ренессанс и барокко. СПб., 2004. С. 74–80.