Страница 67 из 108
В подобных воззрениях отчетливо заметен аккадский след. Важно, что в диаспоре оставались люди (пусть немногие), которых по-прежнему волновали философские проблемы и которые смогли преобразовать еврейское религиозное учение и привести его в классический вид. Иезекииля часто называют основоположником собственно иудаизма. И логично, что именно в вавилонской, точнее, шумеро-аккадской традиции мыслители-переселенцы нашли силы для сопротивления вавилонскому духовному влиянию. Эти заимствования колоссально укрепили еврейскую цивилизацию — во всех отношениях.
Не подлежит сомнению культурное воздействие Вавилона на изгнанников. К нему возводят приведение в порядок древнееврейской хронологии и составление вошедшей в Ветхий Завет сводной израильско-иудейской летописи (по образцу аккадских анналов), общий упор на письменную традицию вообще[457], концепцию божественного возмездия за грехи, которое может настичь город, страну или весь народ[458], даже названия месяцев (которым евреи до того давали просто порядковые номера). Возможно, в этот список нужно включить еще многое, в том числе саму идею «личного» бога, или же личного обращения ко Всевышнему. Прямые сведения об этих вавилонских дарах были потом тщательно удалены из официальной истории, чтобы сохранить ее «чистоту» и «антивавилонскость», может быть, без всякого злого умысла, ибо в те времена ученые мужи не видели необходимости ссылаться на источники своих познаний. Так или иначе, успех интеллектуального «вавилонского забвения» оказался полнее полного. Не вавилоняне, а евреи передали все означенные достижения поздним цивилизациям и навсегда связали с ними свое имя. Теперь уже Вавилон оказался в роли забытой или, по крайней мере, полузабытой культуры[459].
В любом случае ядро иудейской философской и религиозной культуры находится в VI веке до н.э. и в Вавилоне. Потому излучаемый Городом свет, будучи преломлен Священным Писанием, по-прежнему доходит до нас, несмотря на все усилия поздних редакторов и комментаторов. Интересно заметить, что большинство произведений аккадской литературы анонимны и что из пометок писцов часто неясно, выступали ли они в роли авторов или простых переписчиков. Насколько сильно эта традиция повлияла на еврейских книжников, которые с той поры присоединяют свои творения к более старым произведениям или скрываются под именами древних пророков? Отчего они это делают — из соображений конспирации или для придания своему тексту большего веса? Нет ли и здесь отражения исконной месопотамской традиции: чем весомее текст, тем он должен быть древнее, чем древнее, тем маловероятнее, что у него может быть автор, тем вернее этот текст может восходить к началу времен и быть в какой-то степени богоданным, или сакральным. Ведь именно боги подарили людям письменность, а потом сообщили им все наиважнейшие сведения и установления. Добавим: чем важнее текст, тем менее важно имя автора. Может быть, древние знали и об этой закономерности.
Созданием новой философии и впитыванием вавилонской мудрости занималось меньшинство депортированных — обычная в истории практика. Культура, как мы уже говорили, является разговором меньшинства с меньшинством в течение долгого времени. Имена великих реформаторов, философов и филологов, к сожалению, почти неизвестны. Большинство же переселенцев хорошо жили и без духовных потрясений, что тоже не является исключением из правила. Дискриминации по национальному или религиозному признаку в Вавилонии не было, и евреи постепенно начали процветать на своей новой родине, занимаясь сельским хозяйством, скотоводством и даже рыбной ловлей{127}. Появились у иудеев и чисто вавилонские имена — даже среди тех, кто принадлежал к царскому дому[460]. Несмотря на отсутствие лобового историзма в Книге Даниила, невозможно оспорить ее сообщение, что иноземцы могли сделать в Вавилоне неплохую придворную карьеру[461]. И домой, в Иудею, потом вернулись отнюдь не все, а от оставшихся сохранились документы, свидетельствующие о создании ими торговых домов, причем очень успешных. Вот здесь евреи переняли у вавилонян еще одно достижение.
Торгово-экономические отношения были издревле хорошо развиты в аккадском обществе вообще и в вавилонском в частности. Разбогатевший же Вавилон времен царствования Навуходоносора должен был стать крупнейшим денежным (и, увы, ростовщическим) центром своего времени. Ремесло финансовых операций тоже было успешно заимствовано переселенцами — так произошел скачок в товаро-денежном развитии иудейской нации, последствия которого отменно и не всегда справедливо отражены в произведениях мировой литературы[462]. В дальнейшем приобретенные в Вавилоне экономические навыки не раз позволяли евреям выживать в тяжелых исторических условиях и раз за разом вызывали гнев более молодых народов, не столь искусных в обращении с деньгами. Так что эта часть вавилонского наследства была, по меньшей мере, амбивалентна. В то же время многие законы денежного обращения и первичные понятия о роли денег в экономике (без которых человечеству еще долго будет сложно обходиться) исходят из вавилонской финансовой традиции, которую евреи сохранили для человечества, особенно в тяжелейшую для западно-средиземноморского мира эпоху гибели античной культуры.
Значение вавилонского изгнания для возникновения «еврейского делового духа» было понятно уже М. Веберу (на основании относительно небольшого числа известных ему надписей). Ученый решительно отвергал мысль о врожденной предрасположенности какой-либо нации к конкретному ремеслу. «Можно считать установленным, что самый факт переезда на работу в другую страну является одним из наиболее мощных средств повышения производительности труда… Основная причина заключается здесь отнюдь не в воспитательном воздействии более высокой по своему уровню “культурной среды”. “Воспитующим” здесь является самый факт работы в новых условиях». Очевидными примерами этого для одного из основоположников социологии являлись иммигранты в США и евреи в Вавилоне{128}. Данная закономерность находит немало подтверждений в истории, и с ней хочется согласиться. В связи с тем что евреям не раз приходилось быть субъектами миграции (в большинстве случаев — вынужденной), производительность их труда на протяжении многих тысячелетий продолжала оставаться высокой. В раннеевропейском же обществе труд этот по необходимости был связан с теми сферами, которые были запретны для христиан, и потому оказывался вдвойне выгоден, а доходы от него оказывались вдвойне ненавистны окружающим — ведь они были получены «презренным путем»[463].
Напомним, что зачаточная экономика средневековой Европы в немалой мере основывалась на иудейских торговых домах, связывавших отдаленные города не хуже разрушавшихся римских дорог. Кроме того, синтез раннехристианской морали и полупервобытных установлений европейских варваров накладывал разнообразные табу на денежные операции, особенно связанные с выдачей кредита{129}. Это привело к тому, что осуществление последних было монополизировано евреями, особенно в сфере повседневной экономики, что, в свою очередь, обусловило возникновение «народного» антисемитизма.
Вплоть до XVII в. (до победы Реформации в северной Европе и возникновения протестантской деловой этики, носители которой смогли нарушить банковскую монополию евреев в западном мире) в христианстве велись серьезные дискуссии о греховности отдачи денег в рост{130}.[464] При этом символом «исчадия мирового капитализма» служил мифический Вавилон, где все покупалось и продавалось. Именно зловещий образ первого «города Желтого Дьявола» использовали те законодатели общественных нравов, которые стояли на позиции полного неприятия концепции «получения денег из денег».
457
Вавилонская, а теперь и еврейская история приводила множество доказательств в пользу ее преимущества над устной.
458
Последнее, если говорить не о эпизодических замечаниях, а о четко разработанном и вписанном в картину мира положении, скорее всего, является уже иудейским (т. е. иезекеиилевым) изобретением. Имеется в виду проецирование божественного наказания в будущее, из чего следует необходимость наблюдать Его Заповеди hie et nunc. В отличие от этого месопотамская концепция божественного возмездия была обращена в прошлое. Только в случае какой-то беды аккадцы начинали задаваться вопросом, за какие грехи им послана эта напасть (Bottero J. Religion and Reasoning in Mesopotamia//Ancestor of the West. Chicago, 2000. P. 58–60). Впрочем, такая поведенческая парадигма не должна казаться нам примитивной: ведь мы по-прежнему ей следуем как на уровне отдельных личностей, так и государств.
459
Даже известное всем читателям М. Булгакова название месяца нисана тоже восходит к Вавилону, и мы также почитаем его за еврейское.
460
Упоминаемые в Книгах Ездры, Аггея и Захарии Зоровавель (Зерубавел) и Шешбацар (1 Езд. 1:8–11, 3:2, 5:1, 5:14–16; 2 Езд. 4:13, 5:8, 5:54–67, 6:2, 6:18, 6:29; Аггей 1:1, 1:12–14, 2:2, 2:21–23; Захар. 4:6–10). Есть и археологические свидетельства об употреблении в одной семье имен иудейских и вавилонских (Purvis J. D., revised by Meyers E. M. Exile and Return // Ancient Israel: from Abraham to the Roman Destruction of the Temple. P. 211–212).
461
Косвенно это подтверждается и тем, что начальник вавилонской таможни носил финикийское имя (Garelli P., Lemaire A. Op. cit. P. 271).
462
Есть соблазн возвести к той же эпохе и высокие математические традиции еврейского народа, но этому нет прямых доказательств.
463
«В этом отношении история профессий в истории антисемитизма Средневековья является главой о привилегиях евреев» (Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. Екатеринбург, 2000. С. 274).
464
Подробное указаниями о том, что церковные установления поданному поводу были полны «бесчисленных контроверз», пытавшихся примирить финансовый идеализм раннего христианства с грязной средневековой реальностью, а также напоминанием того, что к ростовщичеству неодобрительно относился и сам иудаизм: MimJyJ. H. Europe in the High Middle Ages, 1150–1309. Harlow, 1983. P. 174–189; Вебер М. Указ. соч. С. 91–93, 119–122. Итальянских финансистов, сначала, как правило, ломбардцев, позже — генуэзцев и венецианцев (Италия и здесь оказалась первой), в иных европейских областях не любили ничуть не меньше евреев. Ничего странного — люди часто не любят тех, кому должны деньги, особенно большие. Профессиональный банкир и сейчас — типаж не слишком популярный. Поэтому, с нашей точки зрения, знаменитый образ Шейлока в «Венецианском купце» есть не квинтэссенция антисемитизма, а легализованный протест против ростовщичества, представивший носителей этой профессии в максимально невыгодном свете. Кажется, что некий заимодавец сильно досадил великому поэту, создавшему под влиянием эмоций отнюдь не самое значимое из своих произведений.