Страница 100 из 108
Таким образом, средневековая Церковь оказалась в ловушке. Изменить новозаветные предписания, на которые она неоднократно и небезуспешно опиралась во внутренней жизни, было нельзя. Проповедовать вовне что-либо радикально отличное от этих установлений — тоже, поскольку в таком случае слишком велика была опасность саморазрушения, к каковому рано или поздно приводит любое лицемерие. Заставить общество соблюсти подобную регламентацию было очень трудно, чтобы не сказать невозможно. Поэтому в вопросах пола новое учение оказалось исключительно уязвимым. Именно здесь экклесиастические институты впервые пустили в ход двойную мораль, закрывая глаза на определенные нарушения и строго карая другие[705]. Это, в свою очередь, вызывало всегдашние трения, которые существовали по данной проблеме между церковью и обществом, а часто и внутри самой церкви. Такое положение вещей логически повлекло за собой замалчивание сексуальной жизни, привело к ее табуированию, с одной стороны, и приданию ей магических качеств — с другой.
Примеров этому — миллион, приведем только два. Мы уже упоминали об исключительной роли латинской Библии (Вульгаты) в истории европейской цивилизации. Поначалу этот перевод воспринимался как слишком упрощенный и усеянный необоснованными интерпретациями. В дальнейшем простота и доходчивость Вульгаты облегчили объяснение догматов веры европейским варварам, а интерпретации и даже ошибки бл. Иеронима были приняты католической церковью, несмотря на то что переводчик неоднократно что-либо растолковывал, отступая от текста, и вносил добавления везде, где считал необходимым[706]. Например, в Книгу Товита Иероним включил свое объяснение тому факту, что охраняемый ангелом Товия не умер от руки злобного демона после свадьбы с Саррой (подобно ее предыдущим злосчастным женихам). Оказывается, молодые в течение первых трех дней брака не предавались велениям плоти — это и испугало нечистого. Ссылаясь на этот пассаж, католические священники вплоть до XVIII в. требовали от паствы соблюдения «трех дней Товии», а за освобождение от подобной повинности взимали во время венчания особую плату. Есть подозрение, что в далекую феодальную эпоху воздерживаться должен был именно молодой муж, поскольку сеньор новобрачных оформлял с его женой «право первой ночи» (этот обычай тоже трудно отнести к христианским[707]).
Политика Церкви породила в подвластном ей обществе подпольную «вавилонскую» культуру, в которой участвовали почти все, пусть в разной степени. И все были виноваты, все — греховны. Такая круговая порука плотских прегрешений наложила на европейскую историю не самый лучший отпечаток. Поскольку существовал замечательный способ для того, чтобы члены общества могли продемонстрировать свою «сексуальную лояльность» — это было проще всего сделать путем преследования других, более грешных, а потому более виноватых или сделанных виноватыми в результате интриг и доносов. Наиболее популярными в этой связи логично стали выявления всевозможных «извращений», в число которых необыкновенно быстро попали любые проявления женской сексуальности, бывшие малообъяснимыми с точки зрения тогдашнего христианского человечества (да и сейчас понятные не всем), тем более что их связь с древними языческими культами была очевидна. Результатом подобной логики и всеобщей сексуальной репрессии стали знаменитые «охоты на ведьм», опустошавшие сельскую Европу в течение нескольких веков.
Нельзя не добавить, что занимались подобной «охотой» одинокие мужчины истероидного типа и делали поэтому свое дело истово и профессионально. Вообще, сексуальная история западной цивилизации вплоть до XVIII в. — предмет кровавый и поэтому грустный, а начиная с рубежа XIX и XX вв. — предмет грязный и потому опять-таки кровавый. Болезнь оказалась затяжной, что мы и ныне видим на примере США, общества наиболее молодого (точнее, наиболее оторванного от наследия «старой» западной цивилизации) и наиболее воцерковленного из неозападных и потому наиболее сексуально двуличного и сексуально нездорового[708].
Удивительным образом христианская церковь упустила возможность широкого использования понятия «любовь», исключив из «одобренных разновидностей» любви то сродство душ человеческих, которое включает плотское влечение людей друг к другу. Скажем больше: церковь Высокого Средневековья вообще забыла про любовь между созданиями Божьми, то ли будучи увлечена борьбой за власть и полагая ее предметом намного более важным, то ли опасаясь каких-либо радикальных изменений в основополагающей доктрине. Так, концепция «новой любви», любви к женщине, пришла в Европу не изнутри, а снаружи, с арабского Юга, из Испании, через провансальских трубадуров, наследниками которых стали Данте и Петрарка. И всего за несколько веков это «возрождение любви» (чувства, как сразу выяснилось, уже занимавшего великих философов переоткрытой в то же время классической древности) общество приняло целиком, сверху донизу. Но не церковь.
При желании все можно было обосновать теологически: в конце концов, Бог создал человека «по образу Своему» и сказал мужчине и женщине: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю»{234}. К тому же, эти формулы являются одними из наиболее известных библейских выражений, известных даже тем, кто никогда не держал в руках Библию (или, что вернее для большей части европейской истории, попросту был неграмотен). Но за 20 веков ничего подобного не пришло в голову ни одному религиозному философу, действовавшему в рамках христианского учения, и это вряд ли случайно. Никто не сказал, что секс — это хорошо, что хотя бы он может быть «хорошим» — при каких-то условиях, пусть даже довольно жестких и детально определенных. Нет! Речь всегда шла только о минимизации вреда, о неизбежно греховной и потому требующей неизменного контроля части человеческого бытия. Комментаторы и духовные законоведы в лучшем случае оправдывали любовь плотскую и указывали на многочисленные ее ограничения и связанные с ней опасности. Конечно, опасностей здесь достаточно — с этим спорить трудно, но подобной двойственностью — возможностью доставлять как радости, так и горести обладают почти все сферы человеческой жизнедеятельности. И главное ли в жизни те опасности, которые она приносит?
Церковная узость понимания слова «любовь» тем более удивительна, что именно Новый Завет принес в цивилизацию концепцию «любви», любви высшей, позабытой потомками Платона, что этим словом основоположники христианства описывают то качество, без которого бессмыслен любой плод рук человеческих, любая деятельность живущих на земле. Любите друг друга. Эти слова не раз повторяются в Евангелии от Иоанна, и к ним Апостол позже прибавил: «Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога»{235}. Св. Павел создал самый искренний гимн новому чувству, чувству всеобъемлещему, дающему под своей сенью место необозримому множеству проявлений. Нужно лишь открыть то же 1-е Послание к Коринфянам, его знаменитую 13-ю главу, которая относится к наиболее высоким творениям духа человеческого. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий», — начинает Апостол, продолжая удивительной фразой: «Любовь никогда не перестает»[709], — и заканчивает так: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше»{236}.
И хотя заниматься патосексуальным анализом цивилизаций немного боязно, но кажется, что устранение секса из сферы нормального и обыденного, его ранее отмеченное табуирование, т. е. всевозможные связанные с ним «магические» запреты, сыграли немалую роль в истории европейских христианских культур и их родственниц, включая культуру российскую. Необоримое стремление западной цивилизации к мировому господству, а попросту к власти, отчасти питается ее исторической сексуальной неудовлетворенностью. Если верно высказанное выше предположение о средневековых корнях данного феномена, то получается вполне логично: именно во время борьбы за верховную власть в Европе в конце XI — начале XIII в. католическая церковь упустила шанс на внутреннюю духовную ревизию, утратила возможность опять оказаться ближе к пастве, к тем самым людям, что сотворены по образу и подобию Божию.
705
Вл. Соловьев считал средневековый строй жизни «компромиссом между христианством и язычеством». Действительно, язычества в европейском Средневековье было более чем достаточно. Но данный компромисс осуществился только потому, что христианство на него пошло. И сделало это на достаточно ранней стадии своего существования. Однако «признать виновной» идеализировавшуюся им раннюю церковь философ не мог.
706
Наиболее знаменитым «казусом Иеронима» является история с «рогами» Моисея, выросшими, согласно Вульгате, у законоучителя, когда он спускался с горы Синай (Исх. 34:29). В современных переводах эта погрешность устранена (СП дает: «…Лице его стало сиять лучами»), однако зарисовать оные рога на витражах Сен-Шапель и сколоть их со статуи Микеланджело уже нельзя. Да и не нужно. Впрочем, современная библеистика опять начала сомневаться в том, как перевести это место: возможно, в виду действительно имелись «рога» (древневосточный атрибут божественности) или даже «молнии».
707
Многие крупные современные медиевисты, не отрицая того, что сеньоры не раз развлекались с женами своих вассалов, и тем более крепостных, полагают, что этот обычай, прославленный благодаря «Женитьбе Фигаро», в реальности никогда не существовал и в законодательном смысле нигде не утверждался.
708
Это замечание вовсе не призвано отрицать иные многочисленные достижения западной и родственных ей цивилизаций — их более чем достаточно. И уж тем паче нам не хотелось бы утверждать, что сексуальное здоровье российской цивилизационной ветви в чем-то лучше. Не лучше. Но хотелось бы обратить внимание на то, что западный опыт в этой сфере России надо перенимать с особенной осторожностью. В частности; женщина должна быть и освобождена, и уважаема. Ни одно из этих условий не может ни заменять, ни отменять другого. На Западе же в последние десятилетия произошел перекос в сторону «абсолютной свободы», которая часто приводит к тому, что женщина оказывается «отчуждена» от мужчины, в результате чего оба пола теряют способность к взаимному общению (а кому, спрашивается, нужна такая «свобода»?).
709
Варианты: «не пройдет», «не подойдет к концу», «не окончится» и т. п.