Страница 17 из 45
29 сентября 1943 года дивизия вышла к Днепру.
Форсирование Днепра – одна из страшных и ярких страниц Великой Отечественной войны.
29 сентября 1943 года дивизия вышла к Днепру и расположилась в районе города Лоева. После форсирования Десны мы прошли с боями 225 километров, а у Днепра надолго задержались. Вначале мы развернули санроту в глубоком, но открытом овраге. где нас беспощадно бомбили и обстреливали. Где-то в начале октября фашисты твердо решили нас уничтожить. Их бомбардировщики раз за разом заходили на расположение санроты и сбрасывали бомбы. Метались люди, рвались лошади, и только военфельдшер Шахов, связной-санитар Илья Салтычек и наш старший ездовой Иван Филиппович сохраняли спокойствие. Так, Илья, стоя в овраге во весь свой гигантский рост, каждый заход бомбардировщиков и каждую сброшенную бомбу комментировал: «Эта (бомба) – мимо, а эта – к нам!» «Ложись!» – услышала я голос Ильи, перекрывающий шум и грохот, и затем наступила мертвая тишина. Меня контузило, и я оглохла. Я видела, что ранило в локтевой сустав нашего доктора Хитерера, разбомбило одну из наших повозок и убило двух лошадей- Но тогда меня поразила только наступившая тишина, страшная и грозная, гнетущая и оглушающая тишина. Мир умер. Меня охватило чувство одиночества и незащищенности. Я растерялась. За время пребывания на передовой мы привыкли к канонаде, она сопровождала нас постоянно. Мы работали, ели, спали, топали под палящим солнцем и мокли под проливными дождями, таща на себе тяжелые, набухшие от воды шинели – и все под аккомпанемент канонады. И вдруг – зловещая тишина. Мне что- то говорили, о чем-то уговаривали. Я поняла, что меня хотят отправить в медсанбат. Но я хотела остаться в санроте, где все было знакомое, как бы даже родное, и правильно сделала, так как через несколько дней ко мне постепенно стал возвращаться слух.
Правобережье Днепра представляло собой мощный опорный пункт немцев. Ни мы, ни немцы не проявляли особенно свое присутствие. Немецкая артиллерия молчала, боясь преждевременно раскрыть свои огневые точки. Периодически на стремительной синей волне Днепра появлялись крохотные плотики разведки, на которых находились наши бойцы. Гребли они вместо весел саперными лопатками. Немецкие снайперы отстреливали их, и мало кто из этих отважных мальчиков возвратился целым и невредимым. Много их осталось в холодной днепровской воде, не найдя приюта в родной земле. Вес эти темные осенние ночи Днепр освещали десятки и сотни немецких ракет. Это красивое зрелище было зловещим, так как укрыться от их яркого света было невозможно.
…А в это время в лесу батальоны строили плоты. 15 октября 1943 года началось форсирование Днепра. В небе появились бомбардировщики, истребители, прикрывающие переправу. Непрерывно гремела наша артиллерия, подтянутая к берегу. Вся поверхность широкой и могучей реки была покрыта плотами и плотиками с бойцами. По понтонному мосту бежали солдаты. Часть бойцов переправлялась на правый берег вплавь, несмотря на ледяную воду. В тот же день дивизия прорвала первую линию обороны немцев и вступила на истерзанную и обагренную кровью белорусскую землю. Это уже был 1-й Белорусский фронт. Наша санрота переправилась на правый берег по понтонному мосту и соединилась с полком. Раненых было очень много, а эвакуация их в тыл, через Днепр, представляла невероятные трудности, но этим уже занимались тылы дивизии. А мы едва успевали «развернуть» санроту, подвергнуть первичной обработке раненых – и вновь догонять наш полк, который с боями продвигался вперед. В этот период я дважды вступала в «контакт» с минами. Первая «встреча» произошла в конце октября 1943 года. Когда мы, обалдевшие от усталости после работы и тяжелого перехода, остановились на ночлег в лесу, недалеко от дороги, я, как всегда, отошла шагов на десять от спяшей вповалку роты и пристроилась на мягком ложе из мха, сухих листьев и игл. Под головой у меня был довольно твердый бугорок. Уснула я мгновенно и проснулась от громкого шепота одного из фельдшеров. Глаза у него были испуганные. «Тише, только тише» – шептал он. Я спросонья решила, что нас окружили немцы, и довольно быстро вскочила. Фельдшер отскочил от меня на несколько шагов. Оказалось, что я спала на мине, заменившей мне подушку. Моя опасная соседка оказалась очень благородной, возможно, даже пацифисткой и не оторвала мне голову.
1945 год
Вторая «встреча» была значительно страшнее. Полк с боями продвигался на запад, и санрота должна была его догнать. Было решено, что команда легко раненных, возглавляемая военфельдшером, пойдет в обход, безопасным, но более длинным путем. А врачи, фельдшеры, санитары-носильщики и повозка с нашим оборудованием двинутся, согласно выработанному маршруту, прямым путем, по проселочной дороге. Холодный октябрьский день клонился к вечеру. Темнело. Накрапывал холодный дождь. Я стала сомневаться, туда ли я веду санроту. Надо сказать, что я ориентируюсь удивительно плохо. Как полагалось по уставу, полк, продвигающийся вперед, должен оставлять так называемые указки с обозначением своего «хозяйства» (фамилия комполка) и направление движения стрелкой. Нам в пути не попалось ни одной указки, и вдруг я увидела светлый лист фанеры, прикрепленный к дереву. Шагах в десяти от дороги. Обрадованная, я ринулась к «спасительному» дереву и остолбенела. На фанере было написано: «Не ходить! Минировано!». Я знала, что немцы минируют поля минами натяжного действия, то есть минами, связанными друг с другом проволочками, замаскированными в траве. Взрыв одной мины ведет к последующим взрывам всего минированного поля. Я крикнула: «Сюда не ходить! Минировано! Проходите вперед!» Конечно, никто не сдвинулся с места. Мы смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. И кто-то посоветовал мне снять сапоги и выходить босиком, высоко поднимая и осторожно переставляя ноги. Я так и сделала. Каждый шаг мог оказаться последним. Когда я вышла на дорогу, я почувствовала, что ноги у меня заледенели, а лицо горит, как в жару. Если бы я наступила на мину или зацепила за проволоку, все погибли бы.
Продвижение по белорусской земле не было триумфальным шествием. Бои шли тяжелые, но настроение было боевое, вера в победу незыблемая. Все менялось. Навстречу нам шли немецкие военнопленные, таща на себе грязные, рваные тяжелые шинели, набухшие от сырости, с трудом передвигая по 1рязи отяжелевшие, отекшие, натруженные, а позднее обмороженные ноги. Измученные, изможденные, обросшие щетиной лица, безнадежность, безразличие и тоска во взгляде, грязные повязки со следами крови – все это вызывало у нас, медиков, не столько ненависть, сколько жалость к страдающим людям. Вспоминается такой случай. Среди наших раненых оказался совсем юный немецкий летчик, катапультировавшийся со сбитого горящего самолета. У него были множественные тяжелые ожоги ног и рук. Ни есть, ни передвигаться самостоятельно он не мог. Раненые бойцы, еще ошалевшие, не остывшие от возбуждения боя и подогретые 100 граммами «наркомовской» водки, встретили немца «в штыки», и только вмешательство военных фельдшеров остудило накалявшиеся страсти и предотвратило возможную беду. Мы долго не выходили из операционной палатки, а когда вышли, увидели незабываемую картину – раненые кормили (!) летчика супом и говорили какие-то успокаивающие слова. Ненависть сменилась жалостью.
Февраль 1944 года был для меня счастливым. Уехал на учебу в Москву наш комдив Заиюльев, а на смену ему пришел умный, корректный генерал- майор, Герой Советского Союза Андрусенко. Перед уходом Заиюльев успел «влепить» мне еще 10 суток ареста за то, что я оставляла в санроте солдат, страдающих куриной слепотой. Действительно ли у них была куриная слепота, или это была обычная слепота доверчивого врача (моя), я до сих пор не знаю.
Весной 1944 года дивизии пришлось сражаться в лесах Полесья, в районе Мозырьских и Пинских болот (опять болота!). Сражения были тяжелыми. Но ни природа, ни яростное сопротивление врага не могли остановить продвижения войск I-го Белорусского фронта, в составе которого наступала и наша 55-я дивизия, в дальнейшем Мозырьская. Вместе со 2-й бригадой речных кораблей Днепровской флотилии наша дивизия в последних числах июня 1944 года форсировала реку Припять, а 12 июля вышла на последний водный рубеж, прикрывающий город Пинск.