Страница 29 из 44
На какой же почве сложилось столь недоверчивое и враждебное отношение к старому двору? Это, по- видимому, самый сложный вопрос во всей теме. Веселовский называет отмеченную еще прежними историками причину – расхождение царя с приближенными по поводу Ливонской войны. С этого началось. Но само по себе такое разногласие не вызывало необходимости столь радикальных мер, оно могло быть улажено другим путем. Опричнины могло не быть вовсе, не вступи царь слишком быстро и опрометчиво на путь казней во время опалы Сильвестра и Адашева. В этом сказалась его необузданность и дикость. Требуя огромного количества поручных записей, он сделал так, что казнь одного из слуг его двора заставляла трепетать за свою жизнь десятки других. Испугавшись такого результата собственной практики, царь, при своей мнительности и подозрительности, уже не мог не видеть смертельного врага в целом правительственном учреждении. Побеги за п>аницу и «измены», вроде Курбского, казалось, подтверждали подозрения. К этому присоединилась вакханалия доносов людей, увидевших, как охотно царь преклонял ухо ко всякого рода нашептываниям. Одни это делали ради карьеры, другие – спасая свою шкуру.
И наконец, не малую роль сыграли родственные связи Ивана с именитой частью двора, где никогда не затихали местнические распри и борьба за влиятельные должности. Грозный оказался незаметно для себя втянутым в эти интриги, проникшись их мелочными страстями. Веселовский склонен значительную долю вины за создание опричнины приписать Захарьиным- Юрьиным – родственникам Анастасии Романовны, первой жены Ивана. Так из сцепления мелких случайных фактов, отнюдь не «программного» характера, из личных свойств царя сложилось и возникло крупное историческое явление.
ЧИТАТЕЛЬ СООБЩАЕТ, СПРАВШИВАЕТ, СПОРИТ
С большим интересом прочитал в 7-м номере журнала статью К. Ефремова «Трудись, не покладая рук». В ней сделана, на мой взгляд, любопытная попытка дать качественное определение понятия «Труд». Над этой проблемой, как известно, много бился еще К. Маркс, который, к сожалению, дальше определения Труда как отрицательной формы деятельности так и не продвинулся. И К. Ефремов убедительно показал, что, сколько бы мы не анализировали деятельность человека, сколько бы не раскладывали ее по полочкам и элементам, отличить «Труд» от «He-труд» не удается ни средствам деятельности, ни по предмету деятельности, ни по инструментам и орудиям.
На мой взгляд, наиболее удачное решение проблемы дал А. Киселев в работе «Эквитология». Он то же, как и К. Маркс, исходил из того, что Труд – это общественная форма деятельности. Но особенность этой формы заключена в возмездности деятельности. Труд по А. Киселеву – это деятельность за вознаграждение, за мзду. Так что, если кто- то вырастил картошку и сам со своей семьей съел ее, то его деятельность (как бы ему не было «трудно») форму труда не принимает. А вот если бы он продал картошку или обменял на другие ценные вещи, то есть вступил в общественные экономические отношения, то тогда его деятельность стала бы Трудом.
Правда, согласившись с таким определением Труда, пришлось бы перевернуть знаменитый афоризм «Труд создал человека» и номенять его на другой – «Человек создал Труд». А вот, похоже, самого человека создало творчество, творческая деятельность, игра воображения, в которой мифы и мифотворчество играли не последнюю роль. Да и сейчас в современном мире роль мифов остается значительной в организации жизнедеятельности человека, общества, а не только труда. Этот момент очень тонко и убедительно показан К. Ефремовым. Развитие культуры выдвигает новые мифы, отодвигая старые на задворки общественного сознания. Хотя и старые мифы не сдают своих позиций, обновляются, принимая новые формы, но это уже совсем другая история.
С уважением, ваш старый читатель Ю. Полянцев
Александр Волков
Ущербен ли трудолюбивый человек?
Возможно, некоторые из читателей нашего журнала подпишутся под следующими строками: «В последние месяцы веду очень замкнутую жизнь. Говорю исключительно о работе – и ничего лирического, эмоционального. Избегая непредсказуемых перемен, превратил себя в какой-то механизм вроде трактора или ротапринта, привезенного в общество. Некогда остановиться хоть на чуть- чуть – полежать, помечтать, почитать. Когда я дома, то, едва проснувшись, сажусь за компьютер, что-то попутно съедаю и с небольшими перерывами просиживаю за работой до четырех утра. В общем, вообрази токаря, который привез к себе в спальню заводской станок, разыскал на дороге ржавевшую три года трубу, принес ее в дом и теперь сутками напролет переводит ее в стружку, превращая себя и свое время в пыль, но при этом делая из трубы все-таки занятную безделушку». Я процитировал – с его согласия, конечно же, – строки из письма, полученного недавно от приятеля, коего в последние годы почему-то перестал видеть. Мне сообщали, что он «ушел в работу». Прочитав письмо, я убедился, что он стал законченным трудоголиком.
Казалосьбы, в нашей стране, где еще недавно, пожалуй, каждый второй относился к труду, как господин Обломов, то бишь из всех трудовых операций любил лишь перекур, перерыв на обед и «пора домой!», за такого энтузиаста, как мой приятель, можно порадоваться. Он твердо стоит на ногах. Его не испугают никакие кризисы. В любой ситуации он будет упорно работать, полагаясь лишь на себя, а не ждать помощи от властей, коллег, соседей, друзей… Так вот он – подлинный герой нашего времени? Человек, готовый все свое время посвящать добросовестной работе, чтобы обеспечить светлое будущее себе, своим близким и в конечном счете своей стране? Возможно, да, но мне самому как-то не хотелось бы превращаться в подобного «героя труда». Жизнь слишком коротка и разнообразна, чтобы тратить ее время на одни трудовые подвиги, пусть и приносящие пользу всем вокруг. Что-то во мне сопротивляется так поступать… Наверное, вновь пробудился не истребленный по ссй день обломовский дух. Стыдно в этом признаться, но чувствуешь себя порой каким-то лентяем, явившимся в нашу энергичную Москву из позапрошлого века!
Пытаясь понять происхождение своей всегдашней лени, – быть может, во всем виноваты гены или недостаток гормонов? – я принялся листать медицинские журналы и в конце концов наткнулся на вышедший недавно девяносто восьмой том альманаха «Дойчес эрцтеблат». Сотрудники Института психотерапии и медицинской психологии при Вюрцбургском университете Кристиан Шнайдер и Карл-Эрнст Бюлер – вот они, воплощенные Штольцы! – анализировали особенности отношения человека к труду.
Я весь превратился во внимание. Быть может, сейчас я i юйму, как стать «трудоголиком»! Моя жизнь раз и навсегда изменится к лучшему. Надо все же начать ее сызнова. Довольно обломовщины! Мой взгляд встретил слово «alcoholism». Оно было слишком понятно без перевода, и я невольно прочитал всю фразу: «Этот феномен, детальнее всего исследованный в США, по аналогии с «алкоголизмом» стали называть «workoholism». Человек, им одержимый, именуется «трудоголиком»…
Я отложил книжку и задумался. Пожалуй, подобные аналогии не предвещали ничего хорошего для моего приятеля, который весь «с головой и судьбой ушел в работу». В зеркале, заботливо поднесенном к его лицу двумя немецкими профессорами, отразилась отупелая физиономия законченного алкоголика, думающего лишь о том, как найти деньги на выпивку. Он просыпается, что-то попутно съедает и бредет к ближайшему ларьку. Перед ним тоскливый, почти бесконечный день, который надо убить. Он покупает бутылку и начинает пить. Теперь его день напоминает другие дни его жизни, такие знакомые и обжитые.