Страница 33 из 48
На них не только смотреть, о них и говорить-то неприятно. Но приходится. Уж очень они досаждают человеку. В каменноугольном периоде, 240 миллионов лет назад, сырые болотистые леса, растительность которых стала потом основой каменного угля, кишмя кишели тараканами. Они постарались повсюду оставить свои отпечатки.
Это в прошлом. А сегодня? Живут себе припеваючи и в наши дни. Их предостаточно. Существует около… 3500 видов! Но, к счастью, большинство из них проживают не в населенных пунктах. Основная масса – обитатели тропических лесов, где встречаются представители этого племени поистине чудовищных размеров – с ладонь человека!
Эдуард Бормашеико
Приключения истины
С отделения мира «по истине» от мира «вообще» и началось, собственно говоря, то, что мы привычно называем человеческим познанием.
Специалисты по мифопоэтическому мышлению пишут, что для человека, живущего в мире мифа, нет разнииы между «есть» и «может быть». Он живет в однородном мире. Все, что «может быть» (скажем, во сне), то и есть, и наоборот. При этом мир мифа чрезвычайно высокоорганизован и исполнен смысла. В «Появлении философии на фоне мира» Мераб Мамардашвили писал: «Мифические фантазии порождались не потому, что человек якобы стремился «заговорить» стихийные и грозные силы природы. Не из страха невежественного человека, который не знал законов физики. Наоборот, миф есть организация такого мира, в котором, что бы ни случилось, как раз все понятно и имело смысл». Наблюдая за в общем нечастыми диалогами верующих с людьми нерелигиозными, я обратил внимание на характерное раздражение, возникающее у верующих в ответ на безобидные вопросы атеистов. Это раздражение связано именно с тем, что вполне легитимные сами по себе вопросы эти разрушают сложившийся, исполненный смысла мир.
По Мамардашвили, миф основан на грандиозном открытии соизмеримости человека миру. «Понимание есть в принципе нахождение меры между мной и тем, что я понимаю, – соизмеримость. Даже будучи божественным, смысл соразмерен моей способности понимания». Так произошло открытие первой из «глубоких» истин, мистической истины, устанавливающей: то, что происходит внизу, в мире материальном, всегда имеет свое отражение «наверху». В сущности, вот это осознание соразмерности мира и человека и есть колодец, из которого по сей день добываются истины глубокие. Но этот прорыв – еще не философия.
Вслед за первым открытием пришло и следующее: осознание отличия мира «по истине» от гомогенного мира возможностей и реальностей. Отделяя «на самом деле» от «может быть», человек сделал первое и, может быть, самое существенное собственно философское усилие, осознанно покинув при этом едва обретенный осмысленный мир и поставив в центр размышления вопрос об истине. Здесь впервые расходятся пути истины и смысла. Напряжение, возникающее в зазоре между ними, будет с этого момента преследовать человеческий разум, служа вместе с тем сильнейшим катализатором познавательных процессов. (Постомодерн и декаданс, плохо различающие мир по истине и мир виртуальный, – суть атавизм, возврат к первичным формам мышления.)
Датировать в точности первый кризис познания мира, состоявший в отделении «на самом деле» от «может быть», невозможно. Но именно этот кризис произвел и еще одно разделение, подарив познанию индивидуальность. Вспомним библейский рассказ о Вавилонской башне: «И сказали они: «Давайте построим себе город и башню до небес, и сделаем себе имя». Рывок к небесам, подкрепленный технологическим успехом (был открыт процесс обжига кирпичей), должен был сделать строителям башни имя! В странном смысле строители башни преуспели, ибо-таки заимели имена: Всевышний перемешал языки и отделил их друг от друга.
Философия никогда не избавится от шепотки мифического, ибо мифическое есть осознание соизмеримости человека миру. И в нашей трактовке это приводит к тому, что философии не обойтись без «глубоких» истин, несущих на себе неудалимый налет мистического. Ибо осознание равномощносги микро- и макрокосмов и совершается в специфически мистическом усилии, вовсе не нуждающемся в индивидуации. Обратите внимание: все великие мистики прилагали невероятные усилия, дабы остаться анонимными.
Разумеется, мистическое познание бытия есть познание в самом точном смысле слова, ибо бескомпромиссно нацелено на истину. Но как бы мистик ни дорожил уникальностью, неповторимостью и яркостью своего личного переживания, для передачи мистического опыта ему потребуется всеобщий, понятный всем язык. Слабость и непригодность «нормального» человеческого языка для выражения истин глубоких провоцирована мистиков всех поколений на борьбу с языком.
И все же такой универсальный язык был найден, имя ему – ритуал. Ритуальный жест, обряд – общедоступная речь мистиков. В ритуальном жесте в разговор вовлекаются не только прямые его участники, но и Всевышний.
Как и все мистическое познание, речь ритуала тяготеет к анонимности. Точно и тонко писал об этом Ходасевич, анализируя лирику Брюсова: «Женщины брюсовских стихов похожи одна на другую как две капли воды: это потому, что он ни одной не любил, не отличил, не узнал. Возможно, что он действительно чтил любовь. Но любовниц своих не замечал.
Мы, как священнослужители, Творим обряд – слова страшные, потому что если «обряд», то решительно безразлично, с кем. «Жрица любви» – излюбленное слово Брюсова. Но ведь лицо у жрицы закрыто, человеческого лица у нее и нет. Одну жрицу можно заменить другой – «обряд» останется тем же».
Но философия немыслима и без истин ясных, коренящихся в осознании отделенности микро- и макрокосмов и сообщающих мышлению индивидуальность. Не надо удивляться тому, что Ньютон с Гуком вели гнуснейший спор о том, кто же из них на самом деле открыл закон всемирного тяготения. А уж в какие тяжкие пускались прочие ученые (в том числе и самые крупные) в спорах о приоритетах, и говорить не приходится (отметим, что еврейский закон требует непременно при цитировании указывать имя того, кто открыл или сообщил истину).
И вот за первым специфически философским усилием, нацеленным на истину ясную, следует появление мировых религий. Не наоборот, как пишет Мераб Мамардашвили, ведь мы привыкли к прогрессисте кой концепции, в которой философия высвобождается из-под пут религии. Буквально о том же пишет раввин Ддин Штейнзальц в своем рассказе об Аврааме. Считается, что Авраам был провозвестником монотеизма, что он принес людям веру в единого Бога… Согласно Танаху, вера в единого Бога не была во времена Авраама чем-то совершенно новым и не явилась следствием эволюции религиозной мысли. Монотеизм – это не высшая стадия процесса развития, следующая за политеизмом. Сперва возникает представление о всеобщей сущности, потому что человек еще не может определить специфическое… Авраам был не новатором, но ультраконсерватором, как бы принадлежащим к некоему культу далекого прошлого».
Специфическое интеллектуальное усилие, совершенное Авраамом, состояло в разбиении прежде однородного мира. Это усилие навсегда определит специфику еврейской мысли, нацеленную на разделение сущностей. Мистическая традиция, ищущая в первую очередь аналогий и ассоциаций, генератор истин «глубоких», появляется в иудаизме позже. Каббала, самими еврейскими мистиками связываемая с именем рабби Шимона Бар И охая, – продукт значительно более позднего духовного творчества. Греческая мысль, вечный оппонент еврейской интеллектуальной традиции, развивалась в обратном направлении, начавшись с мистики элевсинских мистерий и пифагорейства, эволюционируя от Платона к Аристотелю.