Страница 31 из 48
В словаре Мюллера слова с основой sustain не имеют ни одного значения «устойчивый», зато есть «длительный, подкрепленный, выдерживающий испытания». Sustainable development правильнее было бы переводить как «длительная эволюция» (поскольку development theory называют эволюционную теорию). Тогда смысл ясен – это отражение такой стратегии, которая сделает эволюцию человечества (и той биосферы, которая ему нравится) длительной, а не скоротечной. Но я придаю большое значение «кривым» переводам, ибо через них боги семантики (как называл их Набоков) подают нам тайные знаки. Возьмем, например, ключевое понятие, которое в русском языке именуется «охрана природы». А как можно перевести англоязычный эквивалент nature conservation? Сохранение естества! Разница ощутима и показательна. Охраняют – от чужих и злодеев (это, стало быть, мы и есть), а сохраняют – для своих и от порчи; природа – это «травки-козявки», а естество – нормальная жизнь, натура. Смещение смыслов при переводе обычно отражает состояние мировоззрения, отношение людей к тому, о чем говорят, ибо язык – живая система, он растет, как ему вздумается, за счет давления смыслов. Для российского общества показательно и то, что принятие в 1996 году концепции устойчивого развития здесь произошло не когда-нибудь, а первого апреля…
Многие мои собеседники критиковали концепцию «устойчивого развития» как иррациональную, противоречащую эволюционной и экологической науке. Однако я не разделяю их позицию. Для меня очевидно, что это аксиологический миф очень неплохого качества. Он придает новую ясность жизни людям, которые лишились установки «человек – раб Божий», зато приобрели «человек – покровитель природы, а также заботливый родитель, который думает о последующих поколениях». Устойчивое развитие – это в первую очередь забота о потомках в рамках нового культа Будущего. Людей можно воспитать в духе «после нас хоть потоп», а можно – «после нас – жизнь наших детей». Здесь-то и требуется миф, иррациональная вера, подавляющая сиюминутные прихоти.
А с точки зрения чистой биологии перед нами… хитрая форма адаптации Homo sapiens. Никакой больше вид не занимается природоохранной деятельностью – это что-то новое. Все биологические существа пользуются принципом «потребляй и властвуй», просто соседи им не дают большой свободы. А то, что человек стал сам себя ограничивать, – это неслыханная аскеза среди живых форм. Тем самым видовой эгоизм перешел на новый уровень – от инфантильного, когда «ради себя любимого» отгораживаются от внешнего мира локтями, стеклопакетами и забором, за который сваливают хлам, к более зрелому, когда ради себя же улучшают и все то, что «за забором», весь мир земной.
Очевидно, что превратить всю Землю в заповедник нереально, но и в автостоянку и огороды – нецелесообразно. В реальности антропосфера будущего, пересыщенная влиянием человеческого вида, станет чем-то промежуточным. Примеры пересыщенной экосистемы уже есть – это «лес термитов». В тропических лесах термиты и муравьи становятся всепроникающей группой, ими буквально кишат почва и заросли. Однако лес от этого не погибает, а напротив – остается богатейшим сообществом. Человеческим «лесом термитов» уже стали, например, Японские острова, где считают, что если уж суша постепенно превращается в город, то пусть это будет город-парк, а не «каменные джунгли».
А теперь о тех туземцах, которые не на островах, а которые примкнули первого апреля. О российской специфике говорить непросто – не на что даже опереться. В России рецепт «устойчивый человек, как собственник и хранитель рода» недействителен. Здесь разрушена традиция собственности – в психологии преобладает пролетарский стереотип «у меня ничего нет». Соответственно нечего и передавать потомкам – нет традиции наследования значительного имущества, поэтому часто поднимаются волны «долой прошлое». Помимо этого в российском (или постсоветском) сознании существует целый букет экофобных стереотипов, список которых выглядит как анамнез безнадежного больного.
Какой же здесь выход? Боюсь даже и сказать, ибо выход парадоксальный, противоречащий общественному мнению и неосуществимый на практике: Россия должна посмотреть правде в глаза и поверить в то, что она… очень небольшая страна. Да, именно так. Принято считать, что Россия – великая страна. Я и сам долгое время в это верил, а затем неожиданно пришел к совершенно обратному выводу, за что стыд мне и позор. Дело в том, что у России очень немного по-настоящему полезных (то есть доступных для пользования) ресурсов. Каких не коснись: социальных, аксиологических, финансовых, политэкономических, экологических и даже… территориальных. Наши бесконечные просторы, на самом деле, ограничены северной оконечностью Евразии, довольнооднообразной в экоклиматическом, ландшафтном отношении и по степени дискомфортности среды. Много ли здесь конкретных мест, где можно «иметь желание проживать»? Населения вроде бы миллионы, но сколько среди них работоспособного люда, который мог бы выполнять доброе дело, любил бы соотечественников и заботился об их благе? Здесь есть самородки, но средняя масса ничего не умеет. Именно в среднем: ни петь, ни рисовать, ни делать вещи, ни играть в теннис… Это среди нас те люди, которые заканчивали музыкальную школу, чтобы никогда больше не сесть за инструмент, а «выработать дисциплину», те, кто прорешал полмиллиона задач, чтобы никогда больше не применять теорему косинусов, зато «ум в порядок привести», да и те, кто говорил «не в деньгах счастье», а через два года «у нас нет денег, правительство нам не помогает». Которые, которые, которые… Эти примеры отражают дефицит аксиологии, ценностей и целей, из-за которого общество теряет силу. Но дефицит распространяется буквально на все, чего ни коснись: бытовой инфраструктуры, ситуативной этики, коммуникативных традиций, персонального здоровья, продолжительности жизни, психологического комфорта и т. д. и т. п. Добавьте низкие показатели всевозможных рейтингов. Что и говорить – небольшая страна. Разбрасываться особенно нечем. Ресурсы ведь не сводятся к минеральному сырью и числу часовых поясов.
А в качестве маленькой страны можно было бы проявить бережливость хотя бы к тому, что есть (на этом захламленном чердаке), – немного средств, талантливых персон, неплохих местечек, кое-каких социальных или технических достижений, кое-чего из памятников культуры (в основном – теперь мне точно не сносить головы – очень серой и скучной), немного чистой природы (в целом очень бесприютной), – и прикладывать именно к этому силы, интерес, внимание, а затем, отталкиваясь от этого небольшого богатства, приумножать, развивать, воспитывать…
Будучи небольшой, Россия неустойчива. Случайные флуктуации пробегают по ее мировоззренческой и социально-политической сфере. Система ценностей ослабела. Ментальное поле истошено – глина да сорняки. Все труднее укоренить новые установки. Долго ли будет стоять под паром? Но Россия быстро и непредсказуемо меняется. Ведь Россия – очень небольшая страна. Есть некоторые конструктивные потоки, есть разноцветные голоса, есть благожелательные ноты. Как у Рахманинова: несколько мелодий борются друг с другом за превосходство. И звучание симфонии может в одночасье измениться.
Цифры знают все
Нация набирает лишний жирок. Проблема совершенно новая для Китая, которая, как утверждают пекинские медики, станет одной из главных для страны в XXI веке. Когда Китай только приступал к реформам, на одного толстяка приходилось примерно сто обычных детей. Теперь же, по статистике, избыточный вес нагуливает почти каждый пятый подросток. Родители, которые сами голодали, будучи детьми во время «культурной революции», просто боятся, а вдруг их единственное чадо тоже будет недоедать.