Страница 33 из 56
“Хуевое существо человек, — заметил на это Саша Ежов проникновенно. — Откроешь ему душу — непременно туда плюнет, закроешь — насрет перед дверью”
Вообще, такие субъекты, как Саша Ежов, любят на своей волне разговаривать и других на эту волну напрягать, поэтому Юра Голубович сразу как-то посерьезнел и заявил, что он вполне готов если и не в Махапаринирвану войти, то, по меньшей мере, вспомнить свои прошлые жизни, почему нет?
Покойник, который до этого никогда еще не видел, как вспоминают прошлые жизни, жутко заинтересовался, но тут его ждало большое разочарование. Воспоминаниями-то занялся не он, а Юра Голубович, поэтому никто, кроме самого Юры, так ничего и не вспомнил. Тем не менее, того, что вспомнил Юра, было уже достаточно для того, чтобы я заморочился и рассказал вам эту правдивую историю. Согласитесь, что реинкарнация — это сейчас вообще не тема для разговоров. Всем все давно уже ясно — либо реинкарнация есть, либо ее нет, а сказки Владимира Семеновича Высоцкого про хорошую религию, которую придумали индусы, уже вот где сидят. Ну, пускай там кто-то вспоминает свои прошлые жизни — это его личное дело, никого этим уже не удивишь. В чем же фишка нашей истории? А фишка в том, что прошлая жизнь, которую вспомнил Юра Голубович, оказалась как бы не совсем прошлой, а в каком-то смысле даже будущей. Короче говоря, всю свою прошлую жизнь Юра Голубович прожил в 22-ом столетии от Рождества Христова на Аляске, будучи членом одной эскимосской общины. Там он был преподавателем истории в средней школе и сексуальным маньяком-некрофилом по совместительству. Жуть чего он там творил, даже говорить об этом не хочется. В общем, заманьячил всю свою среднюю школу и половину Аляски, пока его общими силами не изловили и не линчевали в ближайшей проруби. Ему еще повезло, что дед у него был — старый шаман, который сделал так, что в этой жизни Юре повстречался другой шаман — Саша Ежов, открывший ему глаза на правду. А правда, сами понимаете, состояла в том, что за грехи в прошлой жизни следует расплачиваться в жизни настоящей.
“Как же это может быть, — не выдержал покойник, — чтобы человек из 22-го века реинкарнировал в 20-ый?!”
“Это карма” — изрек просветлевший Голубович, который уже ничему не удивлялся.
“Карма, — возразил покойник, — это чередование причины и следствия, при этом причина всегда в прошлом, а следствие — либо в настоящем, либо в будущем”
“А разве я не говорил, — вмешался Ежов, — что сейчас у нас нет никакого времени? Я ведь также имел в виду и то, что времени нет вообще. Это просто такое понятие, с помощью которого мы воспринимаем движение как причинно-следственный поток. Поскольку мы устроены таким образом, что можем воспринимать его только как одностороннее движение — из прошлого в будущее, то мысль о том, что движение может идти как в обе стороны одновременно, так и по кольцу, как по прямой, так и по спирали, попросту не в состоянии прийти к нам в голову. На самом деле, нет прошлого и будущего, есть лишь те отрезки причинно-следственного потока, которые мы уже помним, и те, которые мы еще не помним. Иными словами, для нас есть только память, на основе которой мы и делаем заключения об устройстве мира, пространства и времени. Вполне возможно, что Юрий каким-то образом просто переключился на „встречную полосу“ кармы и теперь пожинает ее плоды”
“Но тогда бы он жил наоборот!” — возразила едущая покойницкая крыша.
“Вполне возможно, — допустил Ежов, — что все мы, как ты выражаешься, живем наоборот, но восприятие играет с нами злые шутки”
“Это правда” — гулким эхом отозвался Голубович, совсем охуевший от навалившихся на него воспоминаний.
“Да ладно тебе, — сдался покойник. — Ты лучше расскажи, как там у вас, в будущем?”
“Холодно” — кратко ответил Голубович и все надолго замолчали.
Вот такая история. Я совсем не хочу завершать ее кровожадными деталями юриной гибели от рук психически неуравновешенного ублюдка, поэтому скажу лишь то, что слишком долго он не мучился, а когда пришло его время в очередной раз все вспомнить, на дворе был уже 16-ый век и перед ним сидел старик-алхимик, дружелюбная улыбка которого не могла не навести на мысль, что в следующей своей жизни он непременно будет Сашей Ежовым и никем другим. Словно угадав эту мысль, старик рассмеялся своим беззубым ртом и сказал: “А вы как думали, господин Нострадамус? Только так и никак иначе!..”
36. Бумеранг
То, что у меня появился новый сосед, привело меня в такое возбуждение, что я не мог уснуть целую ночь и до утра рисовал палочки в своей заветной тетрадке. Если ее полистать, можно обнаружить много интересного — первые десять страниц заполнены кружками, одна страница — крестиками (это когда американцы бомбили Ирак), восемь страниц — красными ромбиками, потому что у меня была депрессия, а сейчас я перешел на палочки из-за того, что линия моей судьбы стала неумолимо распрямляться, упершись в горизонт. Впрочем, это опять может оказаться круг, и тогда я уже попросту не представляю себе, что будет дальше. Короче говоря, я решил напроситься к своему новому соседу в гости.
Его звали Павел Литрович, ему было шестьдесят пять лет и от него воняло какими-то непонятными лекарствами. Я повалил его на пол, скрутив ему руки, и минут пятнадцать слушал его жалобные вопли на тему, как ему больно. “Меня зовут Павел Литрович и мне шестьдесят пять лет!..” — без конца бормотал он, глотая слезы. В конце концов, дверь одной из комнат отворилась и я узнал, что Павел Литрович жил не один — у него была слепоглухонемая жена, которой однажды отрезало ноги электричкой, когда она подкладывала на рельсы металлические окатыши, чтобы слушать, как они грохочут под колесами товарных поездов. Видимо, каким-то шестым чувством она почуяла неладное и выползла из своего укрытия — днем она обычно лежала в деревянном чемодане, свернувшись калачиком, а ночью ползала по своей комнате — двести кругов с вечера до утра. У нее были очень мускулистые руки и она задушила бы меня с радостью, если бы смогла, поэтому я сильно смеялся, когда она перепутала Пал Литрыча со мной и стала кромсать его горло нечищеными ногтями умственно отсталой калеки.
В тот вечер я ушел, оставив их наедине, а утром Пал Литрыч стал жадно хватать ртом воздух, хотя я только извинился перед ним за свое вчерашнее поведение и поклялся никогда больше так не делать.
Вечером я снова зашел к Пал Литрычу и, надо сказать, очень вовремя, потому что он как раз собирался повеситься. Я сорвал веревку с потолка и связал его ею. Потом я выпустил из чемодана его жену, она долго пыталась кусать пустоту, да все зря, потому что я залез на шкаф и следил оттуда за тем, как Пал Литрыч прицеливается, чтобы поточнее угодить ей каблуком в зубы.
Когда-то ее звали Галя, но Пал Литрыч называл ее “безногая сука” — любя, конечно, потому что ее нельзя было не любить. Когда-то в детстве она прочитала “Записки у изголовья” Сей Сенагон, и это полностью изменило ее жизнь — она и вышла-то замуж за Пал Литрыча только потому, что с виду он напоминал ей самурая, сделавшего себе харакири. Каждую ночь она подкрадывалась к нему с топором, чтобы завершить обряд и отрубить ему голову, но он только притворялся спящим и всегда ловил ее за руку, а потом бил ногами по голове. Сначала у нее отказало правое ухо, потом — левое, потом она случайно откусила себе язык, потому что не держала зубы закрытыми, когда Пал Литрыч бил ее головой о стенку, а потом у нее повылазили глаза, когда Пал Литрыч заимел привычку в них ковыряться.
В конце концов, мой отец сказал мне, чтобы я перестал ходить в гости к Пал Литрычу, потому что в душе он очень хороший и полезный человек для нашей улицы — ни одной бездомной собаки, ни одного кота больше не видно, и все благодаря Пал Литрычу. Я возразил, что Пал Литрыч делает это не для нас и не для себя — собак и котов он скармливает своей безногой суке, потому что у нее язва желудка и мясное ей есть нельзя. Отец сказал, что это не имеет никакого значения, и вдруг умер, случайно подавившись шерстяным носком, который я запихнул ему в рот.