Страница 45 из 152
Она, видимо, еще что-то хотела сказать, собралась с дыханием, но туман поредел, впереди обозначились огни станции, и женщина ничего не сказала.
Хромой Петрович крутился возле аппарата. Сеанс уже начался. На вошедших Петрович не обратил никакого внимания. Женщина осталась на пороге, Аркашка же прошел к Петровичу, наклонился и спросил сквозь треск:
— «Машеньку» когда?
— Завтре.
— Надо бы сегодня.
— Я уже объявил. Чего же людей морочить?
— А не все ли им равно?
— Им-то все равно, а мне нет. — Петрович оглянулся на женщину. — Ничего, пущай сегодня ети поглядит, а завтра ей «Машеньку».
Аркашка вернулся к двери и шепотом объяснил женщине, в чем дело. Она понимающе кивнула головой и продолжала смотреть на экран.
Аппарат работал в коридоре и светил через открытые двери в сруб.
Народу было много. Станционные рабочие сидели на табуретках и скамейках, прихваченных ради такого случая из дому, приезжие тувинцы сидели на полу. Они были крайне оживлены, часто показывали пальцем на экран, громко хохотали, временами одобрительно или осуждающе вскрикивали и яростно курили газетные цигарки. Над срубом горели звезды. Дым не застаивался в срубе. Он поднимался к стропилам. Он плавал в пучке аппаратного света вытянутыми тонкими узорами, отчего весь пучок света казался прозрачным невесомым конусом голубого малахита.
На этих подвижных малахитовых узорах удивительно легко было видеть все, что хотелось представить. Там, под звездами, узоры расплывчато синели и наконец исчезали, оставляя перед глазами только то, о чем Аркашка думал…
Вставала перед глазами широкая солнечная долина тракта. На горах росли лиственницы, сквозь них шел из Тувы теплый ветер. Аркашка летит по асфальту, играючи покручивает баранку и чувствует, как рядом сидит не Петрович, а сегодняшняя знакомая. Она держится рукой за спущенное стекло дверцы и смотрит на Аркашку. Аркашка останавливает машину, и они вдвоем уходят за обочину в тайгу. В прозрачной лиственничной тайге стоят прямые лучи солнца, а где-то вдалеке гремит гром.
— Это туча, — говорит Аркашка.
— Я знаю, — отвечает женщина, — я так давно не видела настоящих туч. Ой, сколько зайчат!
И правда, под всеми лиственницами, тесно прижавшись один к другому, как грузди, сидят зайчата. Женщина подбегает к ним, берет одного за уши и сажает себе на руки. Она прижимает зайчонка к груди и смеется. Остальные сидят на земле и, не мигая, смотрят на нее. Потом она берет второго, третьего, еще и еще. На руках они уже не умещаются, и она, приподняв край платья и слегка согнув ноги, опускает их себе на колени.
Аркашка подбегает, хватает зайчат за теплые мягкие уши и быстро-быстро подает их женщине. Женщина сажает зайчат в платье, смеется и медленно грозит Аркашке мизинцем.
Вдруг над головой раздается протяжный и емкий удар грома. В то же мгновение с лиственниц начинает сыпаться хвоя. Она медленно падает густым и мелким дождем. В лесу распространяется сильный запах смолы. Женщина поднимает лицо, но не смотрит в небо, а подставляет щеки, губы, закрытые глаза под медленный ароматный дождь.
— Это гром, — говорит Аркашка сквозь хвою.
— Я знаю, — отвечает женщина, покусывая шрам на верхней губе, — я давно уже это знаю. Подождите, потом я вам что-то скажу.
— Конечно, — соглашается Аркашка, — нам некуда спешить. Верьте мне, я покажу вам столько старых фильмов, нет, новых…
При этих словах становится по-ночному темно, и Аркашка чувствует, что его тянет за рукав Петрович:
— Чего размечтался? Иди собирай по трешке, вторую казать будем.
Пока Петрович передвигает металлические ящики и заряжает новый фильм, Аркашка ходит с фонариком между зрителями, собирает деньги. Когда же он возвращается к двери, женщины нет.
Сеанс закончился глубоко ночью. Спать Аркашка решил на конюшне.
На конюшне пахло лесным сеном, и сквозь проточенную дождями крышу светили звезды. Аркашка взобрался на сено и только устроился на нем, как ему почудилось, что он не один. При слабом свете звезд он приподнялся на локте и совсем рядом увидел в сене глаза. Они молча смотрели на Аркашку, и он не знал, что сказать этим глазам. Потом женский голос проговорил:
— По-моему, где-то олень кричит.
— Не знаю, — ответил Аркашка, — может быть.
— Правда, им еще рано кричать?
— Почему, некоторые кричать начинают в конце лета.
— Это самые нетерпеливые?
Аркашка промолчал. Он продолжал видеть глаза и в них — игру света, который похож был на сияние каких-то темных больших кристаллов.
— В юности я страшно любила слушать, как трубят осенью маралы. Когда же повзрослела, то от этого крика меня стал охватывать страх.
Аркашка молча и мучительно старался понять: остаться ли ему сидеть или лечь в сено. Вскоре он спросил:
— Откуда у вас этот шрам?
— А, — сказала женщина, и Аркашка понял, что она улыбнулась, — это в детстве я любила качаться на молодых березах. Качалась, качалась и сорвалась. — Она повернулась, шумя сухим сеном, и в темноте можно было догадаться, что она легла лицом к нему. — Мне бы здесь надо жить, — заговорила она. — Зачем уехала? Возьмите меня вместо вашего Петровича. Я буду ездить и картины «казать». В горы мне теперь нельзя. Все. Городская. А я так хочу снова жить здесь.
Аркашка выпрямился и сел, почти касаясь головой близких звезд в просветах крыши. Он приготовился быстро, много говорить, но женщина продолжала:
— Сейчас там, в срубе… Вспомнилось, как давно-давно, почти в детстве, пошли в тайгу. Осень была. Сильный ветер, помню, поднялся, и с лиственниц хвоя так вот, как дождь, посыпалась. Такой зеленый дождь был.
Аркашке вдруг показалось, что он видит перед собой не только глаза, а всю эту полулежащую в сене женщину, от слов которой на сеновале стало прозрачно и сине, как в летнем небе. И ему еще показалось, что прозрачность эта и эта синева могут остаться теперь на всю жизнь, нужно только сейчас же что-то сделать необычное. Он осторожно привстал и взял женщину за плечо. Плечо ее, спокойное и сильное, в то же мгновение напряглось и сделалось деревянным, точно мертвым. Аркашка отдернул руку и лег в темноту.
Он лежал долго. Смотрел сквозь крышу на звезды. Потом сказал:
— «Машеньку» будем утром демонстрировать.
Женщина ничего не ответила, только слышно было, как спокойно и ровно она дышит. Так дышат только глубоко спящие, когда им ничего не снится. Он посмотрел в ее сторону и взгляда ее не увидел, хотя чувствовал, что она не спит и смотрит в темноту. Тогда он закрыл глаза, и к нему пришло такое чувство, словно на сеновале он один.
Утро началось усиленным ветром, Аркашка проснулся и оглядел сеновал. Женщина спала, по грудь зарывшись в сено.
Аркашка зябко спустился на землю и проковылял в общежитие, где должен был продолжаться показ фильмов. Окна общежития уже были завешены одеялом.
Сеанс кончился. Чемодан Аркашка оставил у дорожного мастера, который охотно согласился устроить проезжую на попутную машину.
Аркашка вырулил на тракт. Ветер шел через перевал и выдувал туман из распадка. Петрович, расстегивая потрепанную полевую сумку с выручкой, спросил:
— Значит, спит?
— Не знаю.
— Опять пойдет, поди, в горы? Опять в туманах заблукает?
Аркашка высунулся в окно, оглядываясь на станцию. Ветер выхватил из распадка большое рыхлое облако. Оно летело быстро, меняя очертания: вот оно похоже на птицу, потом на сугроб, потом на летящего человека. Человек летел, растопырив руки.
— Пойдет, — сказал Аркашка, — затем и приехала. Туману уж скоро не будет.
ЛЕБЕДЬ
Автобус блестел в темноте, он пришел мокрый. Видно, там, на севере, затянуло перевалы дождем. Елегин вошел первым и сел на заднее сиденье возле окна. Этюдник он поставил к стенке, на пол. Следом вошла сибирячка, к которой он несколько раз порывался подойти еще в столовой. В столовой он так и не подошел к ней, то ли не решился, то ли слишком сильно болела голова. Сибирячка тоже села на заднее кресло позади остальных пассажиров, почти рядом с ним.