Фома Верующий

– Глубоко копаешь, Платон, – поднялся с лавки Игорь. Получилось у тебя как-то все мои мысли в один узелок завязать, много думаю. Тяжелые мысли, все больше ночами. Впервые задумался, когда заболел сильно, на грани… а ты как дошел до этой лавки, можно спросить?

– Спросить можно… рассказывать долго. Отвечу коротко: просто я никогда в жизни не хочу больше брать в руки оружие. Не буду говорить про обстоятельства, при которых готов это сделать, надеюсь, на мой век таких хватило и вопрос  исчерпан. Просто я глубоко и давно убежден, что самое страшное и концентрированное проявление греха, зла воплощено в войне, неважно, какой по масштабам – они все одинаковы в своей темной связи с каждой конкретной личностью и душой участника. В один прекрасный момент добрые, здравомыслящие люди меняются, сходят с ума, а потом не могут понять, что и почему произошло. И... бывает, что поздно: безвозвратно, чудовищно, опустошенно, необратимо поздно. Был человек, и нет человека. Нет, и не предвидится в ближайшее тысячелетие.

– Понял. Вопросов больше не имею. Ну так что, пойдем дальше? А то что-то наш привал затянулся.

Через пять минут подъема мы оказались на вымощенной камнем площадке, откуда виднелся вход в двухэтажную каливу с узкой лестницей, выбеленными стенами и крышей из красной черепицы. Внутри помещение выглядело обжитым, вкусно пахло недавней готовкой и кофе. Для приличия мы постучали и вошли, оглядываясь вокруг. Через минуту из глубины дома послышались шаги, и из полумрака на свет вышел молодой длинноволосый парень лет двадцати, который сразу обратился к нам на русском:

– Здравствуйте, откуда будете и как вас звать-величать?

Мы представились, приняли угощение в виде свежесваренного кофе и лукума и поинтересовались жизнью монаха.

– Меня зовут Паолин, я сам из России. Больше рассказывать, в общем-то, нечего, да и нельзя мне с вами долго… Вы тут, если хотите, еще кофе себе сварите, тут сахар вот, печь горячая… а я пойду, мне нельзя… мне нужно за работу.

Допив кофе, мы оставили на столике небольшие деньги и продолжили подъем. Судя по указателю, до скита Святой Анны было пять километров пути – пять тысяч метров уходящего на восемьсот метров ввысь горного серпантина. Как нельзя кстати оказался посох, который помогал балансировать с рюкзаком на спине и мелкой округлой галькой под подошвами ботинок. Через полтора часа трудного подъема с тяжелым дыханием, в рубашках с мокрыми белесыми разводами мы раскинули руки навстречу ветру на продуваемой горной вершине, откуда открывался завораживающий вид на бухту, скит Неа, откуда мы пришли, и древние каменные строения Святой Анны.

Спустившись к воротам, мы никого не встретили ни возле них, ни во внутреннем дворе. Напившись из фонтанчика, мы поставили в тени рюкзаки и присели перевести дух. Через пять минут в глубине построек послышалось движение, потом показался молодой дьякон со связкой ключей и жестом позвал за собой. В небольшой старой церкви на скамейке спал грек лет тридцати, завесу пряной легкой дымки наискось прорезали солнечные лучи, падали на чеканенных из тонкой жести блестящих рыбок, подвешенных к старым канделябрам и потемневшим от времени массивным люстрам на тонких лесках. От них множество солнечных бликов разбегалось по серым стенам. Приглядевшись, я заметил выбитую надпись «эвхаристо» («спасибо» – (греч.)  – авт.) прямо на боку у ближайшей рыбки и множество фотографий младенцев прямо перед иконой святой Анны – матери Девы Марии.

– Говорят, она в семейных проблемах великая помощница, затем и пришел сюда, – прошептал Игорь.

Я кивнул, а в следующую секунду, звеня ключами, к нам вышел дьякон с резной, богато украшенной чеканкой и камнями шкатулкой.

– Пойдем?– потянул меня за рукав Игорь. – Это часть ее нетленных мощей.

Прикоснувшись губами к теплому металлу, я почувствовал легкое головокружение и вышел на воздух. Мой попутчик появился через несколько минут. Я отметил, что он слегка побледнел. Все тот же дьякон так же жестом пригласил нас в трапезную к немногочисленной братии.

После восхитительного ужина из бобов с луковой зажаркой и травяного чая я начал подтягивать лямки рюкзака и собираться в дорогу. У постояльцев я уточнил путь до монастыря святого Павла и на прощание обнялся с Игорем. Выглядел он неважно, хлюпал носом и говорил, что «вот и доходился, что заболел», монахи приглашали его устроиться под крышей и в тепле, а не на улице. Поднимаясь на ту же вершину, с которой мы пришли в святую Анну, я обернулся. Двор был опять пуст и безмолвен.

22 мая 2013 г. Agiou Paulo, Agion Oros

В горах разлилась грусть. Синяя, бездонная, с древесно-смоляным запахом, бьющая прямо под дых – туда, где обычно взлетают бабочки. Дома, в бетонных стенах улиц знойным летним полднем обычно только бродячие кошки своей деловитой безмятежностью напоминают, что все может кончиться до наступления темноты, но милостью неба, быть может, продолжится еще долгие годы. А здесь только я, лазурь, тишина и невесомая печаль.

Сегодня, насколько хватает взгляда, – бирюзовые бухты, над головой – море, а внутри разлился океан. Растаяли мои Гренландия и Северный полюс с Антарктидой. Буйные течения несут меня через этот перевал с горячим ветром. От стука посоха молодые змеи испуганно расползаются, скрываясь в кустарнике, что вдоль обочины, а в подсохший низкорослый лесняк опускается огромный солнечный шар.

 Как и рассчитывал, через час пути я увидел древние стены вдалеке и горный серпантин, который замысловато вел к монастырским воротам. Рубашка снова промокла от пота, и я остановился передохнуть. К ощущению бани добавилось пыльное облако от пролетевшего мимо на полной скорости пикапа. Еще через пятнадцать минут я жадно пил из шланга в авторемонтной мастерской рядом с воротами обители, откуда послышался звон колокола.