Страница 20 из 71
– Распределились, товарищи солдаты и сержанты, по весу и росту пока. Атажанов с Габбасовым, Неупокоев с Беловым, Савченко…куда в канцелярию побежал, писарчук? Перчатки надевай. Начали, работаем…
После двух хлестких ударов Воскресенский зажался в угол, еще связка – кряхтя осел. «Пошел вон, в парк БРДМ ремонтировать, если до завтра не сделаете, то вся рота идет туда и толкает, а вы в это время продолжаете делать. Это звуковещательная станция, аппаратура тоже должна работать», – сквозь зубы выдавил ротный.
Как быстро сгорает ночь. Дни стали заметно длиннее, и кажется, если хотя бы десять минут постоянно смотреть в окно, то будет видно не только течение времени, но и заметно, как сходит снег. В дежурствах по роте я особенно люблю утро. Оно всегда умытое и немного уставшее, но всегда светлое, даже если за окном унылый пейзаж. Я поднимаю дневальных. Через полчаса просыпаться всем остальным. Бойцы домывают пол, Шиша смотрит на часы и утренним шепелявым петухом, смягчая «т», орет: «Рота, подъем». Из каптерки в семейных трусах выползает заспанный старшина и тащится в туалет, суеты нет, всё буднично. После зарядки он всех уведет на завтрак. Потом придет Москалев, как всегда выслушает мой доклад о прошедшей ночи. Ротный очень расстраивается, когда ЧП. Он узнает об этом еще на КПП от дежурного по части. Тогда доклад не слушает, а с порога называет фамилию и показывает на дверь канцелярии. Если кто-то попадается на самоволке или, упаси, с запахом спиртного, то разговор короткий: у Москалева на столе стоит гипсовый бюст Ленина, внутри полый. Капитан надевает его на руку как перчатку и одним ударом ленинской лысиной «в фанеру» сокрушает залетчика, словно мировой империализм. А потом спорт. Пока не упадешь.
Сегодня с утра он распорядился, чтобы шли со склада получать кровати. Выпуск из учебки будет на неделю раньше, командование бригады попросило. Замена, значит замена. Людей, отслуживших положенный срок, нельзя задерживать в Чечне, им и так хватило. Я краем глаза вижу, как в улыбке расплылся Гусь. Его лицо от этого, кажется, уменьшилось в площади и кончик носа теперь упирается в подбородок. «Гусев, зубы простудишь. Ремень подтяни и руки из карманов вынь, а то писей пропахнут», – бросает Москалев и уходит в канцелярию. Мне по распорядку положены четыре часа сна. Сон в наряде – это святое. Очень быстро растворилась темнота, стремительно подрастает утро и с каждой минутой серые силуэты кроватей выступают из темноты, становятся синими кантики кроватей, три полоски на одеялах. Вот уже хорошо различима фотография Саши Кринко. Он погиб в Самашках. Теперь его кровать будет вечно стоять заправленной в начале «взлетки» с фотографией в обрамлении черной ленты, а имя – всегда первым в списке личного состава роты. Ночные минуты, абзацы книги, мысли и письма. Я засыпаю.
II
Зима в этом городе отступала стремительно. Иногда чувствовались ее острые, отчаянные контратаки, когда на смену почти летнему южному теплу с гор врывалось ледяное дуновение. Оно пронизывало насквозь наши истончившиеся от свалявшейся ваты бушлаты, заставляло поднимать вороты из серого Чебурашки. Осталось еще три месяца и всё, конец второго года службы в этих руинах, что некогда были городом. Самолет, Подмосковье, а потом поезд и дом. Но так далеко загадывать никто не хочет. Не принято. Лучше дожить.
На развод первым вышел «барбоскин взвод» – прибившиеся к столовой бродячие собаки. Они сразу же стали играть на плацу друг с другом, грызть за оскалившиеся морды и облезлые хвосты, валяться на асфальте некогда заводского автопарка, выставляя напоказ отощавшие животы и торчащие ребра.
Рота за ротой выходили и мы. Стоял гам, мат и дикий хохот:
– Товарищ прапорщик, вы никак в обновках из детского мира, – подколол сапер Суяркин нашего Воскресенского.
Год назад Москалев после ЧП с самовольным оставлением части сплавил прапорщика в командировку. С глаз долой и от греха подальше. Тихий и поникший Воскресенский летел вместе со мной, растерянно теребил свой вещмешок, рассказывал о своей жизни. Мне его было даже немного жаль: в свои двадцать восемь он ютился в комнатушке с супругой, которая была
душевнобольной. Периодически она заходила через дыру в заборе в часть, прибегала в роту и устраивала ему безобразные истерики, а порой и драку – глупо, бесконтрольно и исступленно, с дикими матерными воплями, которые слушал весь подъезд нашей казармы. Я отчего-то подумал, что на Кавказ он летел отдохнуть, пусть нет мира, но нужен ли был он ему такой, каким Воскресенский его видел каждый день?
Как стремительно летит время, появляются и уходят люди. Особенно здесь, где нам записывают день за три, и каждый может стать последним. И таких дней и ночей у меня набежало уже девять месяцев, кто-то и вовсе в командировке больше года. Для меня она началась с построения в роте. Долгожданное пополнение прибыло точно по расписанию. Я как всегда находился в наряде все с тем же Шишей. В районе часа ночи Шишкин подал команду «Дежурный по роте на выход» и я увидел заместителя начальника связи капитана Маслова. Он прошел в спальное расположение, быстро осмотрел новые кровати и приказал «запускать стадо». Пятьдесят человек построились с вещмешками. Несмотря на позднее время, проснулись все – те жалкие остатки роты, что еще не уехали. Даже Шиша стоял на тумбочке с улыбкой до ушей. Но больше остальных радовался Гусь – это его «духи». После ухода Маслова он выполз из расположения в штанах и тельнике.