Страница 15 из 97
– Смейтесь, смейтесь, мессир де Мерикур! Что вам до наших бед, в самом деле? Но коли так говорить, то и вправду лучшего времени не будет, чтобы покончить с внутренними раздорами. Недаром наш фогт решил собрать в Мариенбурге малый конвент, куда приглашает всех владетельных сеньоров и ленников Ордена в Латгалии, дабы рассмотреть все неотложные дела, разрешить все тяжбы, а также решить, кто будет представлять Орден на следующем ландтаге. Говорят, епископ в Дерпте также собирает своих прелатов, а магистрат – всех бюргеров…
– Что же, барон фон Зегельс – ленник вашего Ордена?
– Барон-то? Нет. Он из Унгернов, а те всегда были ленниками архиепископа. Слыхали, может, про Унгернов из Пюркеля? То его родственники, правда, дальние, да к тому же и бедны они, как церковные мыши. Сам барон так богат, что, говорят, богаче его нет в здешних местах, а, может, и во всей ливонской земле. Ну да я так не думаю, но богат он и вправду. Отец его, Вернер Унгерн, был бургграфом в Дерпте и имел надзор и право осматривать все корабли, и возы, приезжавшие и отъезжавшие зимой и летом, а еще имел надзор за подвозом рыбы и взимал десятину. Сам барон очень отличился в войну с московитами, что велась при магистре Бернхарде фон дер Борхе, а магистру фон Лоринкгофену оказывал всяческие услуги, за что тот помог ему выкупить эти земли и замок Зегельс, бывшие леном его дяди, Фридриха Унгерна, и сосватал барону жену из рода Тизенгаузенов с большим приданным. Теперь барон живет в своем замке и мало выезжает, но по-прежнему имеет большой вес среди местного дворянства. Наш фогт в Мариенбурге очень его почитает, они с бароном в большой дружбе…
Жульен, внимательно слушая рыцаря фон Тротта, внезапно закусил губу. По его лицу скользнуло странное выражение, и он произнес, стараясь говорить как можно небрежней:
– Барон фон Зегельс, наверное, немало услуг оказал вашему Ордену?
– О да! – кивнул его собеседник. – Что правда, то правда. В последней войне с Московским князем сам он не участвовал, но ополчение выставил знатное – пятнадцать всадников в полной броне и пятьдесят человек пехоты. Так-то! Говорили даже, что тогда он даже держал у себя в замке орденскую казну, и именно его великий магистр уполномочил вести переговоры о выкупе, если бы под Магольмом дело пошло худо… Впрочем, Господь и святая Мария до того не допустили!
Путники между тем миновали холмы и выехали на открытое пространство, заросшее порыжевшим вереском и колючим терновником. Дорога тянулась наискось к замку, стоявшему уже совсем близко. Едва они проехали несколько шагов, как дорогу им пересекла старуха-крестьянка с огромной вязанкой хвороста на спине. Седые космы падали из-под замызганного чепца прямо на лицо, делая ее похожей на ведьму. Увидев всадников, она приостановилась и скорее по привычке протянула им скрученную ревматизмом руку. Рыцари проехали мимо, не удостоив ее и взглядом, а кнехт так же привычно отпихнул старуху в сторону. Та злобно сплюнула, бормоча им вслед проклятья, и поплелась дальше.
Оглянувшись, фон Тротта успел заметить, как она исчезла за холмом, и снова ощутил боль в раненной ноге.
– Проклятая ведьма! Видали, мессир Жульен, как она на вас глянула? – перекрестившись, спросил он. – Когда вернетесь в Мариенбург, не худо бы вам было отстоять молебен в церкви Святой Марии, нашей покровительницы, да пожертвовать десять серебряных марок, дабы уберегла вас от колдовства. Эх, будь я на месте барона, велел бы перетопить этих ведьм, всех сколько ни есть… Виданное ли дело…
– Есть ли у барона дети? – Жульен, казалось, совсем его не слышал, погруженный в свои мысли. Старый рыцарь поглядел на него с удивлением.
– Есть, как не быть. Сыновья умерли в младенчестве, остались две дочери, фрейлейн Элиза и фрейлейн Мартина. Обе красотки, каких поискать. Да вы сами увидите, когда приедем. Уже недолго осталось…
За холмами раздался волчий вой, тоскливо растекшийся по округе, и рыцарь снова перекрестился.
– Помилуй нас Господь и святой Николай… Вот уж поистине сатанинское семя упало на эту землю! Говорят, здесь вервольфы живут целыми деревнями и ходят в церковь, не боясь креста. Спаси и сохрани, святая Мария! Слышали ли вы, мессир Жульен, о волчьем пастухе? Говорят, его встречали в этих краях – хромоногий мальчишка с желтыми глазами и железным кнутом. Эй, Феринг, правда ли? – окликнул он кнехта.
Тот угрюмо дернул головой и отвернулся.
– Вот, вот… А на прошлое Рождество волчьего пастуха видели в окрестностях Кирремпе – там он бродил повсюду, созывая сторонников дьявола на тайное сборище. Говорят, их собрались многие тысячи, и все они стали волками. Они набрасывались на стада коров и овец, но не имели власти умерщвлять людей. Они пробыли волками двенадцать дней, по истечении которых волчьи шкуры исчезли, и к ним вернулся человеческий облик.
– Бабские россказни! – презрительно ответил Жульен.
Дорога резко вильнула вправо, и они подъехали к замку.
Мост над замковым рвом был опущен и тяжелые створки ворот отворены, но вход преграждала решетка, и бдительная стража на верхней площадке надворотной башни еще на подходе осведомилась, кого это принесло в замок на ночь глядя.
Потом гости еще долго стояли, спешившись, в маленьком прямоугольном дворе, сыром и темном, ожидая, пока их пустят внутрь. Рыцарь фон Тротта, отдуваясь, потирал раненую ногу, Жульен с недовольным лицом бормотал что-то под нос, кнехт угрюмо глядел прямо перед собой. Наконец со скрипом открылись дубовые ворота, пропуская их во внутренний двор. Конюх-латыш принял у них лошадей.
Молодой человек с любопытством оглядывался по сторонам. Замок Зегельс, почти разрушенный при прежних владельцах, теперь был отстроен заново. Из старых построек сохранилась лишь часть крепостной стены и донжон из серого, изъеденного временем камня. Старая башня, массивная и угрюмая, сейчас была нежилой и использовалась как склад. Для себя и своих домочадцев барон выстроил новый палас в три этажа из красного кирпича под черепичной крышей. По углам его располагались четыре легкие башенки с резными фигурами на тонких шпилях. Окна нижних этажей, забранные свинцовыми переплетами, призывно светились, навевая мысли о горячей еде и мягкой постели.
Едва гости оказались внутри, как раздался звон колокола, призывающего к вечерней трапезе. Дворецкий, выглянувший из дверей паласа, церемонно склонился перед рыцарем фон Тротта, после чего сделал гостям знак следовать за собой.
Ливонец довольно потирал руки.
– Ну, что я вам говорил, мессир Жульен? К самому вечернему колоколу! Ох, я уже чувствую запах жаркого и соусов, вдыхаю аромат рейнвейна… Если бы не моя ляжка, в которой латгальские вилы оставили дырки, я одним махом взлетел бы по этой лестнице, дабы припасть к благословенным истокам сих кухонных благовоний. Не понимаю вас, мессир де Мерикур… Вы-то чего плететесь нога за ногу?
Жульен, ничего не ответив, бросил на ковыляющего за ним рыцаря надменный взгляд. Они миновали нижний зал, еле освещенный светом двух больших очагов, где за длинными столами ужинали слуги и стражники, и стали подниматься наверх по узкой лестнице. Сопровождающий их кнехт остался внизу.
Рыцарь фон Тротта, громко сопя, грузно припадал на правую ногу – она то и дело немела, приходилось двигать ее руками. Рядом с ним Жульен, уверенно шагающий со ступеньки на ступеньку, казался легконогим оленем. Он неосознанно расправил плечи и выпрямился, гордо вскинув подбородок, вся его осанка в тот момент являла собой образец подлинного благородства. Они вошли в верхний зал, и молодой человек заметил, что взгляды всех присутствующих сразу сошлись на нем.
Трапезная представляла собой помещение прямоугольной формы, стены которого были обшиты дубовыми досками и украшены несколько топорной резьбой. Высокие стрельчатые окна с цветными стеклами в свинцовых переплетах придавали ему вид торжественный и нарядный. В трапезной было светло и тепло, даже душно – в камине с навесным колпаком, украшенном фамильным гербом Унгернов, ровно гудело пламя, а по углам стояли железные корзины с горячими углями. Два напольных подсвечника, по десятку свечей в каждом, стояли перед громоздким дубовым столом, за которым сидел хозяин со своими домочадцами. Кроме самого барона, здесь были две его дочери, дальняя незамужняя родственница покойной баронессы, исполняющая при них роль дуэньи и капеллан. Ближе к краю сидел высокий немолодой мужчина в темно-синей мантии, с лицом аскета и отстраненным взглядом черных миндалевидных глаз – он единственный из всех держал в руках вилку с двумя зубцами на длинной ручке.