Страница 82 из 125
— Я буду у вас через четверть часа. «Ну, ну».
У минхера Маркевича было серое, круглое, как луна, лицо с великолепным лбом, превосходно изготовленными золотыми очками под стать зубам, и седыми усами, как у Тосканини. Какой-то понурый тип глядел на разобранный им на части кларнет, явно удивленный достигнутым результатом. Люсьена тоже была в кабинете; она сидела, подперев подбородок рукой и глядя в окно, точно так же, как глядела на воду при последней их встрече. Минхер Маркевич уселся с усталым видом и предложил ему тонкую, зеленоватого цвета сигару с превосходным ароматом, затем снял очки и закрыл глаза.
— Я был вынужден прибегнуть к образу действий, который мне в высшей степени неприятен. Ко мне пришел мой постоянный покупатель; он утверждал — и должен добавить, доказательно — что моя служащая дважды недодала ему сдачу. Он заметил это в первый же раз и для проверки заплатил снова, на этот раз крупной ассигнацией. И до него ко мне обращались с подобными жалобами. Я возместил им недостачу и раздумывал, что предпринять, но этот человек не оставил мне никакого выбора; либо я заявляю на эту девушку, — сказал он, — либо он сам подаст официальную жалобу в полицейское бюро. Дружеские отношения с моими покупателями являются краеугольным камнем всей моей жизни. Я не могу отрицать или замазать это дело. Ах, Люсьена, почему ты не крала у меня?
— У вас я не стала бы красть.
— Моя бедная девочка, то, что ты сделала, гораздо хуже. — Ван дер Валк молчал, он наслаждался сигарой. — Я спрашивал ее, что я должен делать. В конце концов она назвала мне ваше имя.
Ван дер Валк посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом.
— Не думаю, чтобы вы назвали мое имя в надежде на то, что это облегчит ваше положение. Вы полагали, что я пойму, а? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Может быть, я понимаю, может, и нет, это ничего не меняет. Заявление — это вещь, написанная на бумаге, а бумага ничего не понимает. Протокол — формальное действие, вроде нажатия на электровыключатель. Это — первая ступень в судебном механизме, и как только его запустили в ход, я ничего не могу приостановить или изменить; не могу ни на что повлиять. Объясняю я все это для того, чтобы вы поняли, что я не могу выносить здесь какие-нибудь решения. Пока что я вообще ничего не знаю. Если мне будет предложено дать ход делу, я составлю протокол; обвинение должно быть подкреплено конкретными фактами. Ясно?
— Ничего подобного я не сделаю, — решительно заявил Маркевич. — Я отказываюсь преследовать судебным порядком дочь старого друга, которая сверх того является моей служащей и, таким образом, как бы вверена моему попечению. За эту историю отвечаю я сам. Мне не следовало вас звать.
— Вам не о чем жалеть, — сказал ван дер Валк. — Я здесь только как частное лицо; как полицейский я просто не существую: на мой выключатель не нажали.
— Значит ли это, что вы можете, уйдя из этого дома, забыть все, что здесь слышали, или я неправильно вас понял?
— Именно так, и вы поняли правильно.
— Если мне позволено будет сказать, не проявляя неуважения к вам или к вашей профессии, то вы мне оказали бы этим большую любезность.
— Нет, — неожиданно сказала девушка. Она наклонилась к старику. — Вы дали слово покупателю. Вы обещали передать дело полиции. Если он этого не сделает, сделайте вы, — обратилась она к ван дер Валку. — Вы ведь знаете, что я права.
— Ничего я не знаю. И не взывайте ко мне.
— Люсьена, — сказал старик, — ты продолжаешь делать глупости. Пожалуйста, оставь в покое мою совесть и совесть этого джентльмена тоже.
— Я прекрасно знаю, что я должна делать, — более спокойно. — Я готова к аресту.
— Только без героических жестов, — сказал ван дер Валк через плечо. — Решение принимать не вам. Заткнитесь, сядьте и молчите.
Старик в первый раз улыбнулся.
— Приятно, что у меня в конторе сидят два таких славных человека, — сказал он. Это было несколько неожиданно. — Я не хочу спорить с тобой, Люсьена, в конце концов, у тебя хорошие побуждения. Ты поступила плохо, тебе и должно принадлежать право выбрать себе наказание. Но подумай как следует, не поддавайся эмоциям. Офицер полиции представляет аппарат правосудия, с этим ты не должна шутить.
Наступило минутное молчание. Девушка встала и пошла к двери.
— Я жду вас, — сказала она таким тоном, каким приказывают мальчику-слуге в отеле открыть дверь. Минхер Маркевич переводил свой пылающий взор с одной на другого, не говоря ни слова. Ван дер Валк не улыбнулся, не пожал плечами, но тоже поднялся и пошел, тяжело ступая. В лавке понурый субъект все еще был поглощен разглядыванием кларнета и вертел его в тонких, поросших волосами руках, вылезающих из довольно грязных манжет рубашки.
В машине ван дер Валк обратился к Люсьене вежливым, скучающим тоном:
— Лучше я отвезу вас сначала домой. Вы сможете переодеться. Наденьте брюки и теплый свитер; это может занять день-два.
— Мне и так хорошо.
— Все-таки сначала вам надо заехать домой. Возьмете носовые платки и зубную щетку. Если и будет пара личных вещей, никто вам ничего не скажет.
У себя в кабинете он спокойно исполнил свои профессиональные обязанности. Коротко и сухо сформулировал вопросы и записывал все полностью, аккуратным почерком; сигарета мирно дымилась между пальцами левой руки. Изо рта Люсьены дым шел ровной, вертикальной линией. Кончив допрос, он положил шариковую ручку на стол и позволил усмешке расползтись по лицу.
— Минимум суеты; это у вас хорошо получилось. А теперь вам лучше постараться понять, что будет дальше. Это будет перепечатано, и я вам прочитаю, вы одобрите и подпишете. На этом неприятная часть кончается. Записывать эти вещи противно, слушать еще хуже. После этого больше ничего делать не надо. Вы ждете, пока начнут вращаться колеса, что иногда происходит быстро, а иногда мучительно медленно. Вам придется побывать во Дворце правосудия, а через день-два после этого вы предстанете перед судьей в местном суде. За подобное дело вас подержат под стражей, и вы, вероятно, получите несколько дней тюремного заключения, в зависимости от того, какое впечатление произведете. Во всем этом ничего особенно неприятного нет, но у вас будет смутное ощущение того, что вы находитесь в мире, где людей — в полном смысле этого слова — нет. Это смущает, пока не привыкнешь.
— А вы действительно привыкли? — спросила Люсьена холодно.
— Нет, мадмуазель, я не привык. Но это моя работа, а в каждой работе есть вещи, которые неприятны, так что не подумайте, что я жалуюсь. Ну, вот и все. Вы были правы, поступив так, как поступили, но вероятно, вы еще пожалеете об этом. Теперь на вас заведено дело в полиции: не говорите, что я вас не предупреждал.
После того, как защелкали двери и замки перед арестованной, он откинулся на стуле и зевнул, закинув руки за голову. Он устал. «Странно, я ведь не делал ничего утомительного, — подумал он. — Нехватало еще разволноваться из-за этой девушки».
Люсьену присудили к несколько большему штрафу, чем заслуживал ее проступок, видимо, она произвела не слишком благоприятное впечатление во Дворце правосудия. Бунт надо подавлять. Они видели только холодное и враждебное лицо. Ну, а что касается судьи в полицейском суде, то у него и не было возможности увидеть нечто большее: молодой даме следует преподать урок, и он утвердил приговор. Может быть, он полагал, что этим содействует лучшему воспитанию собственной дочери, — она была того же возраста, что Люсьена, и причиняла ему немало беспокойства, которое он тщательно скрывал.
Поскольку Люсьена ничего не отрицала, бумаги, подготовленные ван дер Валком, были единственными уликами. Она не нашла нужным что-нибудь сказать. Минхер Маркевич написал маленькое письмецо, которое не фигурировал о на судебном заседании. Минхер ван Харт с улицы Франса ван Миериса сделал, что мог, но его обескураживало создавшееся у него впечатление, что Люсьена испытывает к нему антипатию и ни капли благодарности. Она не прислушалась к его добрым советам — значит, она неблагодарна. Ему не приходило в голову, что она могла испытывать безразличие, нет, дело было в ее антипатии к нему. И все же он пригласил дорогого адвоката, который изрекал оправдания поступку Люсьены голосом, полным небрежной страсти. Судья вежливо выслушал его и пожал плечами. У Люсьены нет ни отца, ни матери? Верно. Но разве она не была интеллигентной молодой особой, которая получила хорошее воспитание и которой следовало вести себя иначе? Разве ей не помогали, не давали советов со всех сторон? Разве не проявили к ней доверия, которое она сразу же предала? Нет, нет, это его долг, четырнадцать дней.