Память золотой рыбки

Перечитала письмо — опять пишу только о себе. Прости.

P.S. Очень рада, что вы не выкинули мою старую конторку. Надеюсь, тебе хорошо живется с отцом, доченька моя. А если нет, советую тебе как можно скорее обзавестись собственным домом».

Она не знает, как подписать письмо. Она уже написала букву «М», но обводит ее ручкой до тех пор, пока от нее не остается только черное пятнышко, и все.

Она вытаскивает из стопки еще один лист и быстро пишет на нем:

«Дорогой Альберт!

Тебе я тоже хотела написать, но время пролетело слишком быстро, мне пора бежать, пока ты или Ханна не проснулись и не застали меня здесь за конторкой. Ключ положу обратно под камень. Улли».

Она сворачивает оба листа, пишет на одном «Ханне», на другом «Альберту» и уже собирается идти, но тут ей в голову приходит одна мысль. Она разворачивает письмо для Ханны и дописывает снизу: «Я только что вспомнила одну фразу, одну-единственную реплику Ричарда: “Так я в одном лице играю многих — и недовольны все”[6]. Вот уж верно, кем я только ни была — и всегда оставалась прежней, самой себе скучной, самой себе невыносимой. И через три роли было то же самое. И через год, через очередную Пентесилею, Титанию, Цецилию, Марию Стюарт — то же самое. Так и шло. Сорок лет. Целых сорок лет! Вплоть до сегодняшнего дня. Недавно у меня брали интервью. Журналистка напомнила мне тебя. По ее вопросу сразу было понятно, какого ответа она ожидает. “Правда ли это, что актрисам особенно тяжело стареть?” — “Понятия не имею, я всегда была актрисой, сравнивать мне не с чем”. Глупый ответ, я знаю. Но этот вопрос — он так и мучает меня до сих пор».

Она едет до Хузума[7] на поезде Гамбург−Зильт. В дороге впадает в дремоту. Резко просыпается — поезд стоит. Она чувствует вялость, как после наркоза, во рту пересохло, тяжелый распухший язык липнет к деснам. «Давно стоим?» Сидящий напротив мужчина улыбается и отвечает: «Нет. Только что приходил проводник, сказал, что на семафоре красный свет, почему — никто не знает, придется подождать». — «Мне нужно успеть на следующий поезд». — «Значит, вы торопитесь?» — спрашивает он. «Нет», — говорит она. И потом сразу: «Да».

При пересадке в Хузуме у нее разболелись колени; она с большим трудом поднимается с сиденья и не может спуститься с подножки без помощи проводника, который поддерживает ее под руку. «Тихонько, не торопитесь», — говорит он, но она молча разворачивается и уходит, стараясь по возможности ускорить шаг. Во время короткого переезда до Нибюлля она кладет ноги на сиденье напротив. «Устала, мамаша?» — спрашивает проходящий мимо парень лет шестнадцати. «Даже не представляешь себе как, мой сладкий», — отвечает она. Парень оборачивается на ходу и крутит пальцем у виска.

В Нибюлле она даже успевает купить в киоске кофе и выкурить сигарету, после чего в голове у нее более-менее проясняется и она находит в себе силы не обращать внимания на боль.

Когда она сходит с поезда в Дагебюлле, ветер приносит запах дохлой рыбы и свежего чаячьего помета; она поднимает руку в знак приветствия. «А вот и я!» На борту корабля она вдыхает как можно глубже, как будто затягивается самой большой и дорогой сигаретой на свете. Именно такой вкус она и чувствует. Садится на скамейку на открытой палубе. Холодный ветер залезает под пальто, пробирая до костей, и вскоре заставляет ее спуститься в ресторан, где она заказывает завтрак. Официантка накрывает на стол. «Можно вопрос?» — «Конечно», — отвечает официантка прокуренным голосом и улыбается, обнажая желтые зубы с оголенными шейками. «У вас не найдется листочка и ручки?» Официантка предлагает ей блокнот для записи заказов. «Я все равно держу все здесь», — говорит она, постучав пальцем по лбу, и кладет блокнот и ручку на стол рядом со свернутой салфеткой.

Она старается писать как можно мельче.

«Дорогая журналистка!

Вы задали мне один вопрос.

“Правда ли это, что актрисам особенно тяжело стареть?”

Сегодня я отвечу на него.

Наверное, скрипка Страдивари с годами становится только лучше. Но тело, которое все тучнеет, которое больше не может сделать сальто... У меня уже не получается объяснить многие вещи, даже если я очень захочу. Знай я об этом раньше, ни за что не стала бы актрисой. Прибавьте к этому забывчивость, которой мне когда-то так не хватало. Мою ненадежную память. У меня все вылетает из головы.

Когда я была молодой, я думала, что мне удастся перехитрить жизнь, выбрав профессию, которая позволит мне быть кем угодно. Мужчиной и монстром, невинным дитятей и убийцей, жертвой и повесой, царем и рабом, обманщицей и святошей. Ни жизнь, ни время не были властны надо мной. Я не подчинялась боевому расписанию, которое для меня, как и для всех нас, составила жизнь, — я переворачивала все с ног на голову, меняла, как мне было угодно, перемешивала, перетасовывала. Ах, как мне было жаль танцоров! Говорят, для них в тридцать лет все заканчивается. Некоторые дотягивают до сорока, но это вредит и их репутации, и чувству собственного достоинства, и они кончают в бесславии и одиночестве. Ну а что до актеров, и меня в их числе, они играют, покуда бьется сердце. Их жизнь и работа идут рука об руку. Пока есть одно, есть и другое. Пенсия? Я вас умоляю! Уход! Отставка! Актеры никогда не сдаются, ни за что, они остаются в этом мире, они смело принимают вызов. Не капитулируют перед болью, которую познают, когда теряют близких, не отступают перед лицом болезней. Они всегда играют. Выходят на сцену после операции под общим наркозом, с температурой, разбитыми коленями, поносом, надорванными мышцами, головокружением, учащенным сердцебиением. С онемевшими руками и ногами, в поту, когда щемит сердце. Их лучший друг — традиционная медицина, единственные личные знакомые после двух лет на новом месте — пара врачей, интересующихся искусством, обычно ортопед и хирург.

Двенадцать лет назад, когда мне было пятьдесят, у меня случился инфаркт. В пятьдесят! У женщины! Мне бы самой и в голову не пришло. Я этого просто не заметила. Какое-то время чувствовала ужасную усталость и общую слабость — и больше ничего. Думала, у меня депрессия. При профосмотре врач обнаружил у меня на сердце рубцы. Меня это совсем не удивило, я даже рассмеялась. “Покрытое рубцами сердце, ах, это как раз про меня!” Но врача это не развеселило. Он сказал, что дело очень серьезное. Что мое сердце, вероятно, уже несколько лет не получает достаточно питания. “Да-да, так и есть!”. Он посмотрел на меня с грустью. Он имел в виду, что к сердцу поступает слишком мало крови и кислорода. Видимо, мои коронарные сосуды необратимо сужались уже в течение нескольких лет.

На протяжении всей жизни страх перед выходом на сцену и страх, что я никогда больше не смогу играть, находились в равновесии. Ну, более или менее. Конечно, оно нарушалось — чуть ли не каждый день. Разумеется, эти страхи терзали меня, и тот и другой, давили на меня со страшной силой, ведь каждый из них весил не меньше сотни килограммов, но они уравновешивали друг друга. А теперь страх перед тем, что я не смогу играть, растет. Я стала забывчивой. Мои сузившиеся сосуды сказались не только на питании сердца, но и на способности запоминать. Врач подтвердил, что через пять лет болезнь может вызывать резкое ухудшение памяти. А прошло уже пятнадцать. Меня это никогда не беспокоило, нет, я вообще об этом не думала, я просто не обращала на это внимания. Пока получалось.

У меня всегда была прекрасная память. Я помнила дни рождения всех друзей, с которыми я играла еще в детстве, имена братьев и сестер этих друзей и даже их телефоны. Все логины, пароли и другие данные для доступа, которые у меня когда-то были. Все тайны, которые мне доверяли. Все блюда, которые пробовала, все места, в которых побывала, все слова, которые слышала. И конечно, несметные тысячи реплик, которые я за свою карьеру произнесла со сцены. Я разработала собственные методики для запоминания и упражнялась каждый день. Через несколько лет работы в театре я изводилась от чужих слов, которые переполняли мою память. У меня ведь не было методики, чтобы их потом забыть! Все ритуалы, которые я придумала, имели один изъян: мне некуда было девать тонны текстов, которые я затвердила наизусть. Не было ни свалки, чтобы их туда свезти, ни унитаза, чтобы их смыть, ни подарочной бумаги, чтобы их завернуть. Они, эти актеришки до мозга костей, всегда сидели тихонько в дальнем уголке, чтобы в самый неподходящий момент выпрыгнуть на передний план. Они засели во мне прочно, как холестериновые бляшки на стенках моих коронарных сосудов, так же необратимо — так мне казалось, пока я не начала терять память. Терять незаметно: абзац за абзацем, фразу за фразой, слово за словом, диалог за диалогом. Остались только обрывочные фразы, взявшиеся неизвестно откуда, которые я больше не могу ни связать, ни собрать воедино. “Кто это говорит? — часто спрашиваю я. — Эй, кто это? И о чем это ты говоришь? Что все это значит? К кому ты обращаешься, чего хочешь, на что жалуешься, чего добиваешься?” Остались только фрагменты текстов, отрывки, обрывки, обломки. Изрешеченная ткань. Как будто кто-то направил на них пулемет и выпустил всю обойму.

6

Уильям Шекспир. «Ричард II». Пер. А. И. Курошевой.

7

Хузум, Нибюлль, Дагебюлль — населенные пункты в земле Шлезвиг-Гольштейн, на севере Германии. Зильт — остров в Северном море, соединенный с материком железной дорогой.