Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 101 из 102



Гусейнзаде тут же поднял в ружье роту аскеров. Он был взбешен. Мало того что Бала Мамед отказался признать мусаватскую власть и разъезжал по селам под красным флагом, он еще осмеливается среди бела дня в самой Ленкорани врываться в тюрьму! Ну нет, этого он не потерпит!

Горстка людей, обнявшись и оживленно разговаривая, шла по улице, ведущей к пустырю "гала чимени". В конце улицы путь им неожиданно преградила цепь аскеров.

Радостно возбужденные люди остановились метрах в пятнадцати от них, и только Бала Мамед, держа руку на кобуре маузера, решительно подошел к полковнику Гусейнзаде:

— Что такое? Почему стали на дороге?

— Послушай, ты, зувандский разбойник, по какому праву ты врываешься в тюрьму?

— Никто никуда не врывался. Мы выполнили законный приказ ревкома. А разбойник не я, а ты со своими аскерами. Убери их с дороги!

— Что? Ты еще смеешь приказывать мне? А ну, отправляйтесь в тюрьму! И ты тоже!

Бала Мамед усмехнулся:

— Поздно, полковник, твоя власть кончилась. Теперь мы тебя посадим в тюрьму.

— Взять его!

Аскеры кинулись к Бале Мамеду. Офицер, зашедший сзади, ударил его рукояткой револьвера по голове, сбил с ног. Бала Мамед пытался вскочить и выхватил маузер, но аскеры по приказу Гусейнзаде дали залп и изрешетили его пулями.

Безоружные люди бросились врассыпную, укрылись в ближайшем дворе. Друзья Балы Мамеда открыли ответный огонь.

Испугавшись, как бы эта стычка не переросла в затяжной кровопролитный бой, вовсе неуместный в такой день, когда аскеры взбудоражены вестью о победе Советской власти, полковник приказал прекратить стрельбу и увел аскеров в казармы. Горцы, друзья Балы Мамеда, и те, кого он освободил из тюрьмы, и десятки жителей из соседних домов, возмущенно проклиная убийц, обступили распростертое на земле тело. Горцы бережно подняли его и, сопровождаемые массой народа, понесли во двор Беккера, где их ждали все члены ревкома. При виде печальной процессии их охватило гневное возмущение.

Нервная дрожь колотила Савелия Хасиева, ослабевшего после долгого пребывания в темной и сырой камере. Со слезами на глазах он требовал дать ему оружие, рвался пойти в казарму и расстрелять полковника Гусейнзаде.

— Ты сиди, сиди, — успокаивал его Бочарников. — У меня на полковников рука легкая. Продырявлю ему черепушку, как Аветисову. Мне терять нечего, я из покойников воскрес.

— Ай Мустафа-гардаш, — кипятился Гусейнали, — что сидишь раздумываешь? Прикажи поднять отряды! Камня на камне не оставим от казармы. В конце концов, наша власть или нет?

— Наша, Гусейнали, наша, теперь уже наша, и навсегда. — Кулиев говорил негромко, печально. — Мы много жертв принесли ради нее. Тимофей Ульянцев, Иван Коломийцев, сотни ленкоранцев и муганцев, а теперь еще и Бала Мамед… Горько терять друзей, особенно после победы… Наверное, мы тоже виноваты в гибели Балы Мамеда. Поспешили мы с тюрьмой. Я не должен был посылать на такое дело горячего, отчаянного Балу Мамеда… — Он долго молчал, опустив голову и теребя бородку. — Как видите, враг в слепой ярости цепляется за обломки своей власти. Нам еще придется дать бой бандам Шахверана, Рамазанова и прочих. Поэтому надо беречь силы. А гарнизон мы заставим сложить оружие! Без лишней горячности и кровопролития.

В этот же день Кулиев зашел на почту и отправил в Каку, в Азревком, телеграмму с просьбой о помощи. Ответ пришел незамедлительно: "Помощь будет".

Весть об убийстве легендарного сына гор Палы Мамеда с быстротой молнии облетела город, всполошила его.

Казармы раскололись надвое. Аскеры собрались на стихийный митинг, клеймили позором офицеров и аскеров, стрелявших в Валу Мамеда. Начались перебранки и стычки, вот-вот обе стороны схватятся за оружие. Многие аскеры из местных просто-напросто ушли из казарм, прихватив винтовки.





К вечеру город притих и затаился, но не спали ревкомовцы, ожидая новых провокаций со стороны мусаватистов.

На следующий день Талышинский встретился с Нахичеванским, и они подписали акт о передаче власти ревкому.

В типографии на обороте билетов займа Мугани достоинством в двадцать пять рублей, подготовленных краевой управой, но так и не реализованных, спешно напечатали воззвание ревкома, которое извещало "товарищей и граждан" о провозглашении Советской власти в Азербайджане и образовании в Ленкорани Военно-революционного комитета.

"До созыва съезда, — говорилось в воззвании, — верховная власть в уезде и городе сосредоточена в руках ВРК, исполнительным органом является представитель прежней власти, которым своевременно получено приказание не саботировать распоряжений новой власти, а относиться сугубо бережно к представителям ревкома".

Создалось временное двоевластие. Бывший особоуполномоченный по-прежнему сидел в Ханском дворце, во всех учреждениях оставались на своих местах верные мусавату чиновники, оставался гарнизон. Больше того, город наводнили мусаватские офицеры, бежавшие из Баку от Красной Армии. Пароходами, фаэтонами устремились в Ленкорань "бывшие", бегущие от совдепии.

Положение в городе оставалось крайне напряженным.

И все-таки Первого мая ревком провел демонстрацию. По улицам города прошли партизанские отряды. На поляне состоялся большой митинг, играла музыка.

— Корабли! Корабли! — с криком бежали мальчишки по улицам.

Но Михайловской в сторону морагентства спешили горожане. Широким шагом протопали аскеры Ширванского полка во главе с полковником Гусейнзаде. Впереди несли трехцветный российский государственный флаг. За полком прогромыхали пушки.

— А ну, Серега, глянь-ка, что там происходит, — бросил Беккер, занятый починкой сапога.

На улице Сергей столкнулся с Ахундовым и Салманом, у которого под мышкой был большой красный сверток.

— Червон, Красный Флот пришел! — радостно известил Салман.

Ахундов приоткрыл дверь, кликнул Беккера:

— Федя, выходи, пошли корабли встречать! — А потом крикнул приятелям: — А вы, ребята, как приготовите флаги, — туда же, бегом!

Салман и Сергей моментально принялись за дело. Разрезали полотнище на две равные части, развели зубной порошок со столярным клеем и принялись писать, Салман — по-азербайджански, Сергей — по-русски: "Да здравствует Советский Азербайджан!" Потом отодрали от забора две длинные жердины, приколотили к ним полотнища и вышли на улицу. По пути к ним присоединялись горожане, и шествие росло.

На углу Михайловской аскер-часовой с винтовкой наперевес преградил им путь, приказал убрать красные флаги. Ребята вступили в перебранку с ним. Тут подошла группа аскеров, приятелей Салмана. Они отобрали у часового винтовку и двинулись вперед, к морю.

Флагман Волжско-Каспийской военной флотилии "Карл Либкнехт" бросил якорь на ленкоранском рейде. На некотором расстоянии от него остановились миноносцы "Расторопный" и "Деятельный", а также транспорт с батальоном моряков-десантников, которым командовал Иван Кожанов. "Расторопный" привел на буксире большой нефтеналивной пароход "Галилей". Краснофлотцы задержали его на параллели устья Куры. На "Галилее" оказалось несколько английских офицеров, сопровождавших тюки с документами различных британских миссий и представительств, которые они тайком вывезли из Баку, спеша к своим в Эн-зели.

Командующий флотилией Федор Раскольников, его жена, отважный политкомиссар Лариса Рейснер, член Азревкома Абид Алимов и командир "Карла Либкнехта" Андрей Синицын с мостика разглядывали в бинокли берег. Они видели трехцветный флаг, стволы пушек, обращенных в море, шпалеры солдат, до них долетали звуки духового оркестра, исполнявшего "Марш славянки". Командующий был озадачен: если войска выстроены для встречи, то почему с пушками и царским флагом? Какую команду подать: "Боевая тревога!" или "Поднять флаги расцвечивания!"?

А народу на берегу прибывало, казалось, весь город высыпал встретить корабли Красного Флота. Толпы стояли не только на Маячной площади, возле морагентства, — они растянулись по всему городскому побережью.